Чтение онлайн

— Вполне естественно! — громовым голосом вскричал он. — Вполне естественно, что ты заткнул за пояс этих снобов! Такое дело надо отпраздновать.

Желание его было исполнено. Мы зашли за друзьями и всей компанией ввалились в зал «Виктории». Джордж быстро напился и озверел.

— Да пейте же! Пейте до дна! — словно разъяренный лев, рычал он на пораженных торгашей, спокойно потягивавших традиционную пинту пива. — Наше общество вступило в климактерический период, ясно?

Эта нелепая фраза то и дело звучала в окружавшем меня пьяном тумане, из которого порой выплывали какие-то лица, слышались обрывки песен и речей. Охмелев от вина и счастья, я доказывал какому-то коммивояжеру и его подружке, как важно людям определенных профессий сдать экзамены не просто хорошо, но отлично, чтобы поставить себя вне конкуренции. Я поведал им зловещим шепотом, что знаю многих превосходных людей, которые погубили свою карьеру, не потрудившись как следует подготовиться к экзаменам. Я изрекал свои истины столь глубокомысленно, что слушатели с интересом внимали мне. Внес свой вклад в обсуждавшуюся проблему и коммивояжер, заметив, что на экзаменах вообще стали строже спрашивать.

— Тост! — с веселым неистовством выкрикивал Джордж и после каждого тоста швырял бокал в камин.

Официантки пытались то урезонить нас, то припугнуть, но мы уже много лет были завсегдатаями бара, причем самыми молодыми, поэтому они питали к нам слабость; а кроме того, Джордж ведь удивительно логично доказывал, что наше общество вступило в климактерический период, а потому ничего другого и ожидать нельзя.

Попойка затянулась надолго. Только в полночь наша шумная ватага высыпала на пустынную улицу. Это была последняя моя бесшабашная ночь в родном городе. Мы с Джорджем дошли по трамвайным путям до самого парка, мимо нас, сигналя гудками, лишь проносились время от времени грузовики. Там-то, посреди мостовой, я и сказал Джорджу, что век буду благодарен ему.

— Я полагаю, что в некоторой степени заслужил твою благодарность, — величественным тоном произнес Джордж. — Полагаю, что в некоторой степени заслужил.

Расставшись с ним, я долго смотрел вслед его широкоплечей фигуре, освещенной фонарями трамвайной линии. Он шел вдоль путей медленным, осторожным, не очень уверенным шагом, помахивая тростью и что-то насвистывая.

Поздравления посыпались на меня со всех сторон — не было лишь того, которого я больше всего ждал. Письмо от Шейлы так и не пришло. Это огорчило меня, но не изменило принятого мною твердого решения.

Я отправился в Лондон устраиваться на новом месте. Там я прежде всего условился о свидании с адвокатом Гербертом Гетлифом, в чью контору по рекомендации Идена я поступал, затем подыскал себе квартиру из двух комнат на Конвей-стрит, неподалеку от Тоттенхем-Корт-роуд. Новая квартира была лишь немногим лучше моей убогой мансарды: ведь у меня по-прежнему было катастрофически мало денег, и такое положение грозило затянуться на несколько лет.

Исходя примерно из тех же соображений, какие побудили меня в свое время отказаться от переезда к тете Милли и жить на собственные средства, я разрешил себе провести целую неделю в отеле «Саус Кенсингтон». Поскольку было время летних отпусков, мне предстояло вернуться к себе и прожить еще недель пять-шесть в своей мансарде, а в октябре под знаком прежней строжайшей экономии начать новую жизнь на Конвей-стрит. Но пока, приехав устраиваться, я поселился не у миссис Рид, а в комфортабельном отеле, чтобы показать, что ничего не боюсь и не всегда бываю суеверен.

Из этого отеля я и написал Шейле письмо, в котором просил о встрече.

Да, я написал Шейле. Когда экзамены остались позади, я понял, что, если она не нарушит молчания, сделать это придется мне. Придется — несмотря на протесты самолюбия. Несмотря на предостерегающий голос Джека Коутери, говорившего: «Ну почему именно эта девушка? Ведь тебя ждут одни страдания. Она причинит тебе много зла. Испортит тебе всю жизнь». Придется — вопреки инстинкту самосохранения. Вопреки разуму и здравому смыслу. И внутренний голос, и голоса извне предостерегали меня насчет последствий этого шага. И тем не менее, когда я взял листок бумаги со штампом отеля и начал писать письмо, у меня было такое ощущение, словно я приобщаюсь к чему-то родному.

Это была капитуляция перед Шейлой — безоговорочная капитуляция. Я прогнал ее, а теперь на коленях полз к ней. Теперь она будет знать, что я не могу жить без нее. И перестанет сдерживаться. Она сможет помыкать мною, как захочет. Все это я прекрасно понимал.

Но означало ли это, что я и в душе капитулирую, капитулирую перед самим собой? Письмо я написал потому, что любил Шейлу. Как бы тщательно я ни обследовал свое сердце, ничего иного я бы в нем не обнаружил. Я готов был идти на все, чем грозила мне неразделенная любовь. Все это, безусловно, так. Но означало ли это капитуляцию перед самим собой?

Тогда этот вопрос не вставал передо мной. А если бы он и встал в ту пору, когда я, двадцатидвухлетний юноша, писал это письмо, я бы только рассмеялся. Я уже вкусил успеха. Я сам ковал свою судьбу. Я чувствовал себя вольной птицей в сравнении с обычными людьми. Я был горячо, страстно убежден в том, что жизнь сулит мне счастье. И просто не поверил бы, если бы кто-то сказал, что в глубине души я узник собственных чувств.

Итак, я написал письмо. На конверте стоял адрес Шейлы. Оно лежало передо мной на столе, и в какую-то минуту все во мне вдруг возмутилось. Мне захотелось порвать письмо. Но возмущение прошло так же мгновенно, как и возникло, и, схватив письмо, я выбежал из отеля, разыскал почтовый ящик, услышал, как конверт упал на дно.

Написал я Шейле в первый же вечер моего пребывания в Лондоне, предлагая встретиться со мной через пять дней «У Стюарта» на Пикадилли. Вопрос о том, приедет ли она, не волновал меня. В этом, словно обладая способностью угадывать мысли на расстоянии, я не сомневался. Я пришел в кафе незадолго до четырех и занял столик у окна, выходившего на Пикадилли. Бросив взгляд в окно, я увидел Шейлу, которая с подчеркнуто высокомерным видом важно шествовала по противоположной стороне улицы. Она тоже пришла раньше времени и потому, прежде чем перейти улицу, постояла у витрин «Хатчарда». А я ждал ее, исполненный самых радужных надежд.

На свое первое свидание с Гербертом Гетлифом я пришел раньше Назначенного времени. Подождать несколько минуте саду, окружавшем Темпл, я не имел возможности, так как лил дождь. Подойдя к подъезду, я обнаружил, что там тоже сыро, и потому стоять на ступеньках, изучая таблички с фамилиями адвокатов, было не очень уютно. Тем не менее я пробежал их глазами.

Ниже следовала колонка ничего не говоривших мне фамилий, — некоторые из них выцвели, другие блестели свежей черной краской. Укрывшись в подъезде, я подумал, найдется ли в конце колонки место для моей фамилии и бывает ли когда-нибудь лорд Уотерфилд в своей конторе: ведь он уже много лет — член кабинета министров.

Снаружи барабанил дождь, а на лестнице гулко отдавались мои шаги. Контора Гетлифа помещалась на третьем этаже. На лестнице не было ни души, и лишь шум дождя нарушал царившую в доме тишину. Дверь в контору Гетлифа оказалась распахнутой; в маленьком коридоре горела лампочка, но и здесь не было заметно никаких признаков жизни.