Чтение онлайн

Не могу вообразить лучшей доли.

Однако с кубами технорук что-то заподозрил - решил ревизию послать. А я-то - да, накидываю мужичкам, если до рупь на рупь не хватает. (Не бескорыстно, как и другие приемщики.) Не лихачу, но, строго говоря, срок уже можно вешать. Грозные же ревизоры - это главбух со счетоводом, то есть Любка с Нинон. Двадцать штабелей должны переточковать и нас, уголовщину, вывести на чистую воду.

Механизм ревизии прост: Нинон цифры с торцов кричит (это мы ставим, приемщики, - диаметр каждого хлыста), Любка записывает. Но штабеля здоровенные, явно за день не управиться. А радости большой нет - и назавтра по жиже чавкать. Поэтому решили рационализировать: цифры пусть приемщики кричат, а ревизорши обе пишут. Вместо одного - сразу два штабеля в обороте. Ну, мы и накричали цифр - боюсь, переусердствовали. Как потом узнал - кубов триста лишку получилось. Технорук рукой махнул, матернулся, - но ревизий больше не засылал.

XXVI

Из дальнего угла барака - восторженное:

– Писечка - як ягодка! Як черешенка!
– опять Сухоненко свою терпилу расписывает.

Десятый год за этим занятием, а всё новые краски находит, нимфоман.

– Хоть знает, за что чалится. А тут за растоптанный башмак восемь лет кувыркайся, - печально, но без надрыва комментирует Игорек.

Семь лет уже позади - что ж теперь надрываться.

Не в моих правилах преступное прошлое ворошить, но в том-то и дело: у Игорька его нет. (К чести нашего судопроизводства начала восьмидесятых, из примерно двухсот откровенничавших со мною - это всего лишь второй случай кристальной безвинности. У остальных - хоть нос разбитый, хоть двугривенный - но фигурировали.) 117-я вообще - растяжимая статья (как ей по содержанию и положено), и родные жены мужей по ней упекают. Игорька же друган к своей знакомой затащил. Выпили, порезвились, и вдруг - законный нагрянул. Ну, штанишки надели, распрощались - культурно всё. А вечером - повязали обоих: пассия заявление накатала. Муж ли заставил, или сама инициативу проявила - неважно это, хуже другое: в первый же год друган помер на зоне. От тифа. У них там эпидемия была, Игорька тоже скрутило, но - выкарабкался.

Родители подельников дружили до этого, но тут - у той матери свихнулось что-то.

Одна статья, один срок, на одной зоне - но чужой выжил, а мой нет. Каждый месяц стала звонить предкам Игорька, осведомляться: "Ваш не умер еще?" Года два доставала, потом только успокоилась.

– Мне недавно старики написали об этом, я и не знал.

– А что, друган-то твой - один у нее был?

– Ну. Она и от армии его отмазала... А тут - даже могилы нет. Конечно, крыша поедет.

– Почему нет?

– Так не выдавали тела-то.

– А много перемерло?

– Да нет, не очень. Человек двадцать. Один все плакал, пока в сознании, - месяц до звонка.

– А твой?

– Нет. Он не верил, что умирает. Он первый был, еще никто не крякнул. После него и сказали, что тиф.

К 117-й возвращаясь, два замечания. Во-первых, за четвертую часть положено пассажиров опускать. И когда-то соблюдалось неукоснительно. Но в восьмидесятых гнилой ветерок либерализма уже повеивал в уголовной среде, уже начинали сквозь пальцы смотреть - увы, увы. Вон, пожалуйста, Сухоненко со своей черешенкой. Не отсюда ли и пошло по всей стране расшатывание устоев?

А во-вторых, по первым трем частям - сколько ни видел - все как на подбор:

гвардейцы! Матушка-императрица - любого бы в полковники, за один вид! Черт его знает, здесь буксую: как это получается? Ведь при таких статях - только свистни

– шалавы гирляндой нацепятся. Да, может, как раз поэтому: не привыкли к отказам.

Так что публичные дома, конечно, дело нужное и полезное (всё легальное лучше нелегального: бляди, гомосеки, коммунисты) - но не снимут они проблему.

Насиловали и будут насиловать.

Провоцировать не надо, вот что, девчата. Ну, и там - каратэ, у-шу, каблуком по яйцам - осваивайте потихоньку. Только не увлекайтесь чересчур. Все-таки мужики - это условный противник, не враг номер один.

Кстати, как у древних было с этим?
– А у них не стояло так остро в мирное время.

Да-да, 117-я - обратная сторона женской эмансипации. Посеешь, как говорится, ветер...

Ничего, бабоньки. Скоро мы сопьемся все, сами же будете ностальгировать:

– Вон, деды ваши - никаких эректоров, силком, бывало, брали, кипела кровь!

Богатыри - не вы!

XXVII

Раньше думал: люди не добрые и не злые, а такие, какими их заставляют быть.

Потом понял: это меня так заставляют думать. А вот управленские чины с непоколебленным марксистским мировоззрением так и уверены, что зэк при каждом удобном случае должен жрать собак, пить одеколон и заниматься активным гомосексуализмом. Бытие заедает сознание.

Но не все так просто, увы. Что, если пассажир вегетарианец? Аллергия на одеколон? И, наконец, не стоит у него на юношей? (Случаются такие казусы.) Нет, ни о какой табула раза не может быть речи. Конечно, определенным усилием можно в себе подавить врожденное отталкивание - или предрасположение, но это будет внутреннее усилие. Обстоятельства ничего не решают.

Но вернемся к собакам. Верхний склад - не нижний, из деревни гуляш не подманишь.

Приходится самим разводить. У Геши в будке подрастали трое: Альма, Малыш и Мишка

– все разной беспородности, но одинаково умилительные. Воспитание по избытку досуга - я взял на себя и оттого лучше знал их природные задатки. Первый шаг - приучение к опрятности. Едва щенок напустит лужицу его следует повозить в ней мордой и выкинуть за дверь. Малышу потребовалось четыре урока, Альме - три.

Мишка же все понял с первого раза - так началась наша дружба.

Я не ошибся в нем: не было пса умнее Мишки в вишерогорском леспромхозе, а может, и во всем Красновишерском районе! По экстерьеру же - что-то среднее между лайкой и овчаркой, черный, с белоснежным жабо - красавец! (Толян бы причмокнул:

сторублевый малахай, как минимум!) Только Мишку - когда он чуть подрос - я брал с собою на прогулки, с ним ходил принимать у других бригад; однако он свою привязанность делил строго поровну между мною и Гешей. Как определил, что Геша - бригадир, - не могу сказать. Но всех прочих: сучкорубов, огребщиков, тракториста с чокеровщиком - щенок игнорировал. Однажды мы с Гешей, разойдясь метров на пятьдесят, стали хором звать к себе Мишку - жестокий эксперимент, но хотелось выяснить: кто же для него главный? Кончилось плачевно - в буквальном смысле: стал припадать на живот и рыдать - только что слезы не катились. После чего мы сошлись единодушно: этот - не мясной.

Видимо, Мишка угадал наше решение, потому что начал сторониться Альмы и Малыша, я бы сказал - слегка презирать.

Сойкин, забредя как-то, полюбопытствовал огульно:

– Ну что, скоро котлеты из них?

Наверное, именно тогда всех людей в форме Мишка зачислил во враги. Это обернулось роковым исходом для лесных собак, и я не одобряю такой юношеской горячности. Знай про себя, что ты не мясной, но ведь на лбу ничего не написано, а человеку в форме свойственно ошибаться - еще древние подметили.