Поселение
Шрифт:
Тридцать километров по серпантину - много набазарить можно. Все волю перебираем, уже как братья друг другу - что там за двадцать лет - даже если с роддома начать
– накоплено? Но находим темы. Воля ведь вроде ямы (у солдат - гражданка так):
больше копаешь - больше разрастается.
– Вот ты, Ленчик, скажи - ты был женат (из деликатности Виталя - надо бы:
"рогат"): чего им надо? Чего им не хватает?
– Бабам-то?
– Ну.
– В смысле?
– Ну, в смысле - Таська да Ирка. Я их пер, обеих, - с грустинкой, недоуменно.
Забрало за живое парня, хочет разобраться.
– Успел уже? Ты прям половой гангстер, Виталя.
– Да я не гангстер. Сами же лезут. Ирку в машине, Таську в пекарне.
– Блин, на буханках, что ли?
– Рядом, не ссы.
Заезжаем на говорливскую заправку (Говорливая - еще деревня, перед Вишерогорском). По склону - россыпи сине-черных крыш в снегу, дымки, морозная луна, Вишера взблескивает - это ребром стоящие льдинки отражают свет фар.
Элькино дежурство (их две тут, посменно - Эля и Римка), выходит заспанная.
– Виталик, эротический сон не досмотрела... Ты в Серебрянке не мог залить?
– Кончился 72-й. Работай давай. Еще насмотришься.
– Да ну, я не умею с продолжением.
– А Элю-то нет, Виталя?
– уже катим дальше.
– Нет. У нее роман с Макокиным - честный парень, не Казанова.
В Вишерогорске - чайку с горячей буханочкой, грузим лотки, набиваемся в кабину.
– Начальник, автобус-то будет завтра?
– тетя Тася у меня (завтра суббота, рейсовый день в город).
– Как штык. Кальтя до двух сегодня ковырялся, сказал - порядок.
– Слава Богу. Отцу рубашку надо ("отец" - это она мужа так), вчера, дурак, в новой на смену поехал.
Муж у Таси бульдозерист, дороги расчищает.
– А я своему свитер хочу... Тася, ты видела прошлый раз кофточки давали немецкие? Я жалею так, не взяла. Может, остались?
– А, мой размер все равно не был. Они на толстых не выпускают, - тетя Тася колышется в хохотке, через Ирку волна доходит до меня, и я, притиснутый к дверце 157-го зилка> , беззвучно рыдаю от восторга, что есть на земле, живут рядом с нами такие чудные, дивные, теплые существа - и нам не дано их понять.
Виталя! Я не знаю, чего им надо! А нам чего не хватает? Занимаемся разной херней: городим государства, разваливаем, воюем, строим тюрьмы, сами в них сидим и сами себя стережем... Мужики, положа руку, - это наш мир! Давайте хоть баб не сажать, амнистируем их навсегда. Они слабые, вон, перед Виталиком даже устоять не могут. Ну, змеи, ну, стервы - есть же другие способы. Выдрать, там, всенародно, заставить месяц в отечественном ходить - но не в тюрьмы же наши, не в зоны! Нельзя, мужики, кто ж мы есть.
В столыпине на подъезде к Вологде нас уплотнили, освободили клетку, и вот, слышим, на остановке - подсаживают: визги, мат-перемат - бабонек! Эх, веселье пошло! Первый бал Наташи Ростовой! Разгорячились все, ожили, перекрикиваемся.
Бабоньки, ласточки! Конвой на ушах: хуже нет - смешанный вагон.
– Командир, на оправку давай, сутки не ссали!
– по голоску судя, лет двадцати оторва, - все влюблены уже, лыбимся - сейчас водить начнут, так и глянуть успеем: блаженство! Ага, повели - час, два ждем, бесполезно кричать. Конвой, видно, еще необтертый, не знает, как с женским этапом держаться. А это не наш брат многотерпеливый. Вэвэшник мимо клетки - лови, тварь: из мешков полиэтиленовых мочой с ног до головы.
– Ну, я вам, бляди, сейчас!
– побежал за огнетушителем - старая шутка, сиди потом в пене вонючей, обсыхай.
– Эй, мужики, наших бьют, качай вагон!
– все та же, с ангельской хрипотцой.
В резонанс раскачать столыпин - плевое дело: нас около сотни. Сковырнется с рельс на полном ходу - всем каюк, конечно, но страха нет: бабоньки просят - стараемся, геройствуем, с музыкой пропадаем! Вот у конвоя очко не феррум:
огнетушитель на место, и на оправку - пожалуйста. Всегда бы нам так, мужики.
Отчего наши беды?
– Забываем, что бабоньки рядом, примелькались друг другу. А они-то в нас верят еще... Что такое?
– Виталя, смотри, пожар в гараже!
– За калорифером не углядели, наверно.
– Жми!
Подлетаем на всех газах, поворот перед мостом и - отлегло. У меня горит, над трубою диспетчерской пламя, с искрами. Ссадили девчат, подруливаем - Валера Басенко, механик:
– Ленчик, салют в твою честь!
– Что вы тут, Валерьян?
– Да вырубили шест, полезли трубу прочищать - и туда его уронили. Я кричу:
теперь топить вообще нельзя, а Серега: попробуем!
– Ну?
– Так это шест в трубе и горит, и сажа!
– А печка?
– Всё, ни дыминки, тянет, аж ревет!
VIII
Говорил нам доцент, мол, Толстой открыл текучесть характера, "люди, как реки", - так вот, я это закрываю. Дураком родился - дураком помрешь, никакой текучести.
Или я бесхарактерный просто? С кем сравнивать смотря. С Валерьяном если - то да, без базара. И не потому даже, что он свою жену задушил, а я не смог - это мелочи, дело житейское. Тут большого характера не надо взять хоть мавра.
– А как ты ее, Валерьян?
– Ремнем. Дернул за два конца, - поясняющий жест, - хрясь. Позвонки не выдержали.
Это у него уже третья ходка. Самому под полтинник. Мешковат, добродушен - когда бы не "хрясь" - вылитый Винни-Пух.
– Валерьян, сегодня в ночную надо - кразистам ходовую протянуть поможешь.
– Я не лошадь ("вошадь" выговаривал), - но остается, пыхтит до утра, куда денешься.
За чифиром из прежних ходок любил вспоминать: про Златоустовскую крытку, Пермский централ - заслушаешься! Вот бы Данте куда на экскурсию - жаль, не дожил. Архивчик у Валерьяна: письма, фотки пожелтевшие - как у всех долгосрочников, и на одной - он с Высоцким (тот в здоровенной ушанке), обнимаются. Ну, мало ли с кем Семеныч кентовался мимолетом, что же особенного.