Посланники, Ландбург Михаил

Посланники

на обложку

Ландбург Михаил

Шрифт:

– Не молчи!
– просил Лотан.

– Ладно –

я рассказала о моей ночной встрече с Гансом Корном.

– Но ведь это всего лишь сон…

– Мне надо побыть одной, - сказала я и, достав из походной сумки газетные листы "Маарива", протянула их Лотану.

Лотан заглянул в мои глаза.

– Не понимаю, во что ты ввязалась, - приглушив голос, проговорил Лотан и толкнул дверь.

Теперь –

смыкается день. Свет ёжится и, исказившись, износившись, поддавшись напору вечера, покидает границы дня.

Я в комнате одна – никто не помешает мне вновь уснуть и продолжить беседу с Гансом Корном. Я должна понять… Я буду честно силиться понять…

Не спится.

Брожу по комнате.

Тишина –

унылая,

безответная.

Гляжу на плотно прикрытую дверь, и, словно заклиная, бормочу: " Лотан, прости – не сумела найти нужных слов…"

Тоскливо.

Грустно.

Недавно сообщили, что учёные из Левенского университета в Бельгии установили, будто чувство грусти длится в 240 раз дольше, чем многие другие эмоции.

Отворачиваюсь от двери.

Слышу осуждающий голос Ганса Корна: "Живёте не так, ведёте себя не так".

И вновь тишина –

искушающая,

чуть лукавая.

Думаю: "Неужели людям следует умереть, чтобы родиться другими?"

Перед глазами всплывает картина вчерашнего вечера.

В голове вертится сценарий –

Поселение Яд ха-Шмона.

Камень-памятник.

Мужчина, возложив на камень руку-протез, говорит: "Жаль несчастных".

Другой мужчина пожимает плечами: "Где могилы, там и воскресенье".

Женщина качает головой: "Тут – не могила".

Другой мужчина разводит руками и напоминает: "Так пел Заратустра".

Зыбкий, вечерний свет накрывает собою опустевшее кресло, стены, кровать и, смешавшись с дневным светом, вызывает во мне смутную тревогу.

"Вернись в заветный сон", - призываю себя.

Не спится. Мешает тишина –

смущающая,

раздражающая,

глухая,

тягостная.

Словно заблудившись в себе, замыкаюсь в мыслях –

изнуряющих,

упрямых,

неуживчивых,

тяжёлых.

Слова не идут…

"Усни!"

Слышу над собой нарочито громкий голос Ганса Корна: "Вы обманываете себя. Не пытайтесь! У нас не получилось. Не получится и у вас…"

Тишина –

горестная,

смятенная,

безответная,

На память приходят строки:

"Переменив не раз вериги

Безверья и земных религий,

Мы опускаемся наверх"*

*Алла Липницкая.

Подхожу к окну.

Свет за окном сужается, сгущается, мрачнеет, но ещё удаётся различить –

оливковые деревья,

треугольные крыши домиков,

старую маслобойню,

ресторан,

библиотеку,

полёт преследуемых ветром сухих листьев.

Сквозь потолок гостиничной комнаты проникает: "Обмануть себя не получится и у вас".

"Может, - думаю, - в мире всё не настоящее: ни жизнь, ни смерть? Может, в мире вины не существует вовсе, и тогда никто ни в чём не виновен. Если в этом мире всё замешано на обмане, выходит –

ощущать себя – обман,

заглядывать в себя – обман,

пытаться изменить себя – обман.

Может, обман – тоже обман?

Непостижимо…

В голове пробегает мысль: "Вдруг я в чём-то виновата?"

Охранник Уди считает, что невиновными лишь рождаются. Потом –

судьба,

рок,

обстоятельства…

"Лотан!" - зову я.

…С появлением в книжной лавке Лотана, мои глаза, будто двери, распахнулись. "Входи!", - пригласили они.