Чтение онлайн

В голове зуд: Ганс Корн разбередил во мне неизведанные прежде чувства и мысли, и, если он не вернётся, то, возможно, упущу что-то очень важное, и, помимо того, я собиралась спросить, почему в столь красивом мире столь много некрасивого.

Сон не приходит, а это может означать лишь только одно: из того пространства, где Гансу Корну привольно, легко и малотревожно, он больше ко мне не явится.

Понимаю –

ему на поверхности земли трудно дышать…

Вдруг вижу –

на меня надвигается пугающая картина обвала холмов, погибающего солнца, внезапно почерневшей травы. Чей-то голос говорит: "Не пугайся! Ни холмам, ни солнцу, ни траве погибнуть не позволим!"

Дребезжит телефон.

* (лат) Пьёт и домосед, и странник,

Пьёт неведомый изгнанник,

Пьёт и старый, пьёт и малый,

Пьёт и шалый, пьёт и вялый,

Пьёт и бабка, пьёт и дедка,

Пьёт мамаша, и соседка,

Пьёт богатый, пьёт и нищий,

Хлещут сотни, хлещут тыщи"

(Пер. М.Л. Гаспарова).

– Завтра десятая годовщина со дня смерти той самой г-жи Орси, которая, схватившись с демонами, упрятала в деревне Ла-Шамбон-сюр-Линьон моих будущих родителей. Прошлое – это всегда печать признательности или упрёка.

Жестокость, которую порой проявляет человек, не укладывается в уме. То, что произошло, могло бы и не быть, если бы люди…И наоборот, вполне могло бы случиться то, чего не случилось, если бы люди не… "Поистине, люди вобрали в себя всё добро и всё зло", - так говорил Заратустра. Если бы люди…

Букинист помолчал. Потом сказал:

– Г-жа Орси знала, в чём секрет к спасению жизни. "Если бы люди, - говорила она, - помнили о безусловной ценности жизни, дорожили ею, то не свернули бы в бездну…"

Букинист снова помолчал.

Было слышно, как он тяжело дышит.

– Вылетаю в Лион, - проговорил он чуть погодя.
– Вернусь через два дня. Пожалуйста, присмотри за лавкой.

– Не сейчас…Жду к себе в сон убитого.

– Убитого?

– Не совсем. Не знаю, как мне это сказать…Я должна собраться с силами.

– С силами?

– О лавке позабочусь.

Однажды Лотан сказал, что у него сложилось впечатление о букинисте, будто тот человек одинокий. "Нет, - возразила я, - у него есть я. Быть вдовцом или быть одиноким – это разное…"

Вновь закрываю глаза и теперь вижу, как –

по поверхности оконного стекла скользят, извиваются полоски чёрного дождя, а за окном, над чёрными силуэтами холмов, повисло тёмное, вспухшее небо.

Комната погружена в безмерную таинственность.

Не дыша, за моей спиной стоит невидимый Ганс Корн.

– Говори!
– прошу я.

Не произнеся ни единого слова, он говорит: " …………………."

Я не возражаю, не спорю, не отвергаю его слова но, терпеливо пропустив через себя его упрёки, тем не менее, сетую на то, что мёртвые обожают поучать живых.

– Что ты думаешь о нашей теперешней операции в Газе?
– спрашиваю.

– Немногое.

– Тебе безразлично?

– Надеюсь на будущие разы.

– Разве будут ещё?

В его вопрошающих глазах читаю: "Иного выхода не будет!"

– Но разве мы не…- говорю я.

– Такое – напрасно! Вы не… - кажется, Ганс Корн не столько раздосадован, сколько озабочен.
– Вы всё оставили, как есть… Вы заблудились…

Теряется нить беседы.

Набежавшая струя ветра разбивает окно и, подхватив меня, забрасывает на гору Синай, где одно-единственное строение – родильный дом. Здесь на сплетенных из лавровых листьев ложах рожают солдат. Размахивая тяжёлым посохом, старик с невероятно длинной седой бородой возмущается: "Женщины, зачем вы рожаете одних только солдат?" Женщины отзываются: "Так распорядилась Судьба, а мы не Медеи, чтобы детей своих убивать". Старик заплакал: "Не делайте этого, прекратите рожать. Вы не понимаете, что ваши дети рано или поздно друг друга перебьют?"

Открываю глаза.

Меня обступает липкий озноб.

Напрягаю слух.

Оглушительное безмолвие.

Понимаю –

мне на поверхности земли трудно не дышать…

Опасаюсь –

если Ганс Корн в мои сны больше не войдёт, я останусь с миражом, видением, фантазией, душевным хаосом и чувством вины перед Лотаном.

Может, будет лучше про сон с Гансом Кнохом забыть... Если забуду, то... Обняв себя за плечи, шепчу: "Отпусти от себя тот сон…"

Догадываюсь –

миражи возникают, чтобы напомнить о необходимости возврата в реальность, и в конечном итоге – ничто не ясно.

В сумочке зеркальце.

Протягиваю руку.

Убираю руку.

Зеркальце не достаю – опасаюсь себя не узнать.

Букинист считает, что не помнить – это то, что хуже некуда…

За оконным стеклом слабеет ночь, утихает ток крови в мозгу, глазах, груди.

Гляжу на холмы. Они выглядят усталыми.

Думаю –

несмотря на свою кажущуюся быстротечность, жизнь всё же позволяет разыскать время для исправления старых ошибок, для поиска времени не допустить новых.