Чтение онлайн

–  Что ж, прямо на дворе сечь будут?
– упавшим голосом вопросил Кудыка.

–  Озябнуть боишься?
– ехидно осведомился старый седатый храбр, развивая длинный сыромятный кнут. Со свистом рассек накрест воздух и, кажется, остался доволен снастью.

–  Ты солью-то его вымочил?
– озабоченно спросил Блуд Чадович, угрюмо прислушиваясь к разноголосым взвизгам, доносящимся из терема. Там унимали Шалаву Непутятичну и, судя по звону затрещин и грохоту утвари, никак не могли унять.

–  С вечера еще, батюшка, - бодро отвечал старый храбр.
– Это уж как водится… Была бы спина, сыщется и вина.

Тут в тереме и вовсе заверещали в свин голос, и боярин беспокойно оглянулся.

–  Никак до коромысла добралась?..

Храбры неловко шевельнулись, скрежетнув крупнокольчатым железом байдан. Нежная Шалава Непутятична, хотя и росла в тереме, ветром не обвеенная и дождичком не обмоченная, а коромыслом владела не хуже теплынских баб. А уж как дрались коромыслами теплынские бабы - страсть да и только! Бывало, что и конных с седла сшибали…

Продрогший до мослов синеглазый красавец Докука все никак не мог попасть красной скрюченной пятерней в рукав полушубка.

–  Зря одеваешься, - хмуро сказал ему Кудыка.
– Все равно сейчас раздеваться придется…

Не отвечая, красавец вдел наконец руку и нагреб на себя полушубок. Из лохматой щели вздернутого ворота смотрел теперь на Кудыку синий вытаращенный от ужаса глаз.

–  С-скажи ему: п… п-прости… б-батюшка…

–  А сам-то что ж?
– буркнул Кудыка.

–  Г-губы смерзлись…

Шум в тереме приутих, и боярин вновь повернулся к древорезам. С упреком взглянул Кудыка на счастливое нечетное солнышко, падающее в далекое Теплынь-озеро. Тресветлое уже остывало, наливалось нежно-алым, и взмолился Кудыка:

–  Помилуй, добросиянное…

И ведь помиловало, вот что дивно-то! Курносый храбр Нахалко, с пониманием воздыхавший, глядючи на недавних сотрапезников, отвернулся высморкаться - да так и замер, уставясь поверх ограды. Со стороны ребристо замерзшей Сволочи приближался небольшой санный поезд. Внезапным дуновением донесло звонкие греческой выковки колокольцы.

–  Никак князюшка?..

Забыв про Кудыку с Докукой, кинулись отворять главные ворота с башенками, и вскоре сильная караковая лошадка внесла на широкий боярский двор обитые кожей княжьи санки. Утративший привычную неторопливость боярин самолично отстегнул меховую полость. И вот, путаясь в просторной дорожной шубе, выбрался из саней теплынский князь Столпосвят, как всегда, скорбный какою-то высокой думой.

Постоял, склонив головушку, потом явил смуглый лик свой, обрамленный черно-серебряной брадою, и, вздернув дремучую бровь, пристально оглядел боярина и прочих, словно бы видя всех впервые. Узрел колоду, веревки, застывшего с кнутом в руке старого храбра, наконец Кудыку с Докукой и поворотился к боярину.

–  За что драть мыслишь?
– спросил раздумчиво.

Блуд Чадович крякнул, оглянулся на терем. Звона-грохота из хором больше не доносилось, лишь мерещились подчас тихие рыдания из светлицы.

–  Да обоз, вишь, разбили с Теплынь-озера, - нехотя и соврал, и не соврал боярин.
– Возчиков побили чуть не до смерти… Как теперь с них пошлину брать прикажешь?..

–  Чуть… - повторил напевно князюшка и горестно покивал.
– Худо… Худо, что чуть… До смерти надо было, а не чуть… - Выпрямился, полыхнул очами.
– Теплынцы!..
– Зычный голос его возрос, отдался во всех уголках двора.
– Был я сейчас у царя-батюшки… Плох, плох батюшка наш, совсем плох… Как понурая лошадка: куда за повод поведут, туда и идет… А только указ этот, теплынцы, он не писал!..

Все так и ахнули. Подались бородами к князюшке, выкатили зенки.

–  Кто написал, спрашиваете? Отвечу… - Голос Столпосвята сошел на рокочущие низы и смолк. Двор - как вымер. Одни лошадки переминались да фыркали. Князь же, словно забыв о застывших в ожидании подданных, вновь погрузился в думу. Потом очнулся и выговорил брезгливо: - Брат мой Всеволок с боярами со своими - вот кто!

Будь вокруг больше народу, взревели бы, конечно, погромче, пояростней. И все равно лошадки шарахнулись.

–  Это как же?..

–  Помимо царя?..

–  Да отродясь такого не бывало!..

Князь поднял руку, ожег гневным взором. Вновь замерло все во дворе.

–  Так ведь царь-то… - молвил он со слезой.
– Слепенький батюшка-то наш! Старенький… А Всеволок возьми да и подсунь ему грамоту на подпись!..

–  Так ты бы объяснил ему, милостивец!..
– жалостно вскричал кто-то из храбров.

–  Объяснял, теплынцы, объяснял… Да только царь теперь - что дите малое. Ножками топочет, чуть не плачет… Сами, говорит, разбирайтесь со своим Всеволоком, коли братья… - Князь приостановился, потом возвысил голос: - Вооружаться пора, теплынцы! Ведомо стало, что брат мой сволочан своих собирает, хочет по льду речку Сволочь перейти… А? Что, теплынцы? Постоим за Вытеклу, за Теплынь-озеро, за князя со княгинею?..

Храбры уж и рты отворили, да клич поперек глотки стал. Жуть проняла: сто лет не воевали - и на тебе!.. Да и с кем воевать-то? Со своими?.. Что теплынец, что сволочанин - все берендей..

–  Сомневаетесь?
– грянул Столпосвят, но опять же не грозно, а скорее понимающе.
– Зря-а… Ох, зря, теплынцы!.. Думаете, не проживем без сволочан? Еще как проживем!.. Хлебушка можно и у греков прикупить, а вот как они-то без берендеек наших резных взвоют! Без золы с Теплынь-озера!.. Отвернется от них ясно солнышко, как пить дать отвернется!.. Постоим, что ли?

–  Постоим, княже!
– отчаянно крикнул Докука. Уж больно не хотелось ему быть высеченным.

Пусть не в един голос, но клич подхватили.

–  Вот… - прочувствованно молвил князь, неспешно подойдя к Докуке и возложив длань на непоротое плечо.
– А ты говоришь, боярин, драть… Не драть таких надо, а в битву слать. За князя да за отечество…

Ранним утречком нечетного дня известный своим стяжательством князь Всеволок пересек по мокрому льду порубежную речку Сволочь и опрометчиво влез со всею ратью в глубокий снежный уброд [45]. Низкорослые лошади проваливались местами по брюхо, да и ратники тоже. Пригревало второй день - вот-вот заиграют овражки. Сзади по льду гуляла, морщась, перегоняемая ветром вода, а слева зеленела молодой травкой прямая широкая полоса чистой земли, рассекавшая снежную равнину и вонзавшаяся вдали в самый что ни на есть небостык. Ярилина Дорога.