Чтение онлайн

Перед Варшавкой стояли так долго, что почти совсем рассвело. С ходу не сунешься. В разных местах работали разведчики, нащупывали нужное место, чтобы хоть колеса могли пройти.

Все рокады-большаки, которые мне приходилось переходить во вражеском тылу,— Ржевский, Кашперовский, Жиздренский, Смоленский — все они зловеще оскаливались стволами пулеметов, полыхали огнем, раскаленным железом. Стук подков, когда переходили Варшавку, пронзительно отдавался прямо в сердце, хотя не было сделано ни одного выстрела.

Наверное, надо сказать спасибо гришинцам — отучили они фашистов ездить по большакам ночью...

Вот проскочили один кювет, затем второй и даже легкой рысцой протрусили немножко. А тут и день пошел совсем в разгул, рваные облачка заметались по голубому утреннему небу, вот-вот солнце брызнет еще теплыми сентябрьскими лучами. И вдруг впереди бешеный всплеск пулеметных очередей и громыхающие удары орудий. Потом редкий, словно на последнем вздохе, ошалелый треск вражеских автоматов, противно отдающий металлическим звуком. Предполагаю, что это ушедший вперед отряд Китаева напоролся на противника и ввязался в короткий бой. Может быть, на той самой переправе, куда мы идем?

Прошли усиленным шагом, а кое-где и рысью, вдруг резко свернули с дороги к небольшому лесочку, прижавшемуся к луговой низине. Тут же забегали пехотинцы из прикрытия, заторопили нас таинственным на продрогших губах шепотком:

— Слезайте быстро и маскируйте коней.

В чем дело, объяснять не надо — догадываюсь. Но как тут замаскировать коней, когда кругом ольховый кустарник, карликовые березки, осинничек с реденьким, начавшим желтеть листом.

Отдаю поводья Терентию, иду искать Кочубея, чувствую, что не от добра эта остановка в километре от Варшавского шоссе. Тут ведь не боевые статные кавалеристы на конях, а усталые, продрогшие, ослабевшие калеки. Эх, судьба наша, матерь грозная, куда ты нас опять швыряешь?

Кочубея я нашел за ближайшим кустом в окружении своих помощников. Спрашивать про обстановку не было необходимости: на Варшавке слышится утробное завывание мощных моторов. Зеленая, заросшая свежей травой лощина, мелколесье, где затаились почти пятьсот душ с конями и повозками,— все начинает лихорадочно вздрагивать от тяжелых танковых гусениц.

Кочубей стоит и похлестывает плеткой по голенищу ялового сапога. Полы черного, как и у Гришина, кожаного пальто подвернуты, кругленькая кубанка вольно съехала набок. Как мужественный человек, не раз побывавший в острых переплетах, он внешне спокоен, лишь светло-серые глаза суживаются, замирают — тревожно вслушивается в моторный гул на рокаде.

Обстановка такова, что, кажется, земля начинает гореть под ногами, а он вдруг произносит:

— Завоеватели поспешно уносят ноги...

Сказал и снова напряженно прислушался, будто к знакомой музыке.

— А мы? — спросил я.

— Переждем...

— А что была за стрельба впереди? — Я был сильно возбужден и, наверное, нелепо выглядел в своей мокрой, пожухлой шляпе.

— Вероятно, китаевцы на переправе.

— А что там за переправа?

— Брод.

— Вода, поди, поднялась?— Меня беспокоили подводы с тяжелоранеными, Паша Данченко, мальчик Юра Левченко. Когда свернули с дороги, отец нес его на закорках.

— Вода, конечно, прибавилась. Запоздали немножко... Ничего. Переживем...— ответил Кочубей.

Мы еще не знали тогда, какие последствия и бедствия неисчислимые повлечет за собой эта запоздалость не только для нас, раненых, но и для всего соединения 13.

Раздвинулись мокрые кусты, и перед Кочубеем возник в кожаной фуражке, с трофейным автоматом в руках младший лейтенант Солдатов.

— Ну что? — быстро повернувшись к нему, нетерпеливо спросил Кочубей.

— Противник...

— Много?

— Мало. До взвода, хозяйственная часть вроде бы...

— А не вроде?

— Точно. Тыловики. С барахлишком, ящиками и бочонками,— ответил находчивый Солдатов.

— Ладно. Продолжать наблюдение. Оборона должна быть начеку. Зорко смотреть. Проверять посты,— обернувшись к командиру в такой же, как и у него, кубанке, приказал Кочубей.— Раненым держать лошадей в поводу и не высовываться. Я все проверю сам! — Кочубей подхватил конец плетки, зажал его вместе с черенком в кулаке и в сопровождении командира и двух автоматчиков пошел по кустам, отдавая на ходу какие-то распоряжения.

— Привет, гвардия! Снова на коне? — обратился ко мне Солдатов.

— Как видишь.

— А где же ваша знаменитая графская кобыла? — Курносое лицо Сергея, как и прежде, было улыбчивым, веселым.

— Кобыла Пчелка осталась в воспоминаниях...

— Да уж есть что вспомнить... А буланый? Ох и попал же ты тогда в карусель! — напомнил Солдатов.

— А сегодняшнюю ночную карусель кто устроил, ваше степенство? — ехидно спросил я.

— Вы и устроили!

— Кто мы?

— Госпитальная кавалерия. Дуют вперед... А разве за вами угонишься на двух ногах!

— Колонну на марше проверять полагается.

— Проверяли... Разведку вели, с колесами зашились, на себе перетаскивали. Разведка куда ни сунется, везде «баня» с тупорылым пулеметом. Тут еще китаевцы прошли и нашумели. Ждать пришлось, покамест успокоятся... А теперь вот... — Что теперь?

— Ты что, не видишь, не понимаешь? Завернет с Варшавки десяток танков...

— Что тогда?

— Гранатами встречать будем. Бывай здоров. Ничего. Просохнем зато...

Солдатов исчез.

Весь облик этого парня был азартным, веселым. Такие люди надолго запоминаются.

Обстановка была хуже некуда. Уже потом стало известно, что наступающие части Красной Армии Центрального фронта взяли Смоленск, теснили противника к Проне и вот-вот должен был пасть Пропойск. Противник спешно отводил свои отступающие части на новый рубеж — днепровский. По Варшавскому шоссе беспрерывным потоком шли на запад, часть на восток, к фронту, машины и громыхали гусеницами танки. Совсем небольшой лесок, где мы вынуждены были провести целый день, находился на расстоянии брошенного рукой камня... И на самом деле, стоило противнику нас обнаружить... Отходить нам бы пришлось по чистому полю, которое тянулось на добрый десяток километров до Сожского прибрежного леса. Худшей ловушки, в какой очутился наш госпиталь, быть не могло.