Чтение онлайн

Управляющий, семенящий все время на шаг впереди нас, но слегка изогнувшись в нашу сторону, чтобы подчеркнуть превосходство кардинала, провел нас в ту часть бара, где виднелись двери нескольких приват-комнат. Он почтительно постучал в первую из них, приоткрыл ее, сделав знак, что мы можем войти, тут же отвесил изысканный поклон и исчез.

Внутри приват-комнаты, которая представляла собой нечто вроде зала заседаний с небольшим овальным столом в обрамлении черных современных кресел с высокой спинкой, нас ожидали трое: председательствовал монсеньор Турнье, восседавший во главе стола с не очень дружелюбным видом; справа от него сидел капитан Глаузер-Рёйст, такой же каменный, как обычно, но выглядел он странно, по-другому, так что я даже пригляделась повнимательнее и ужасно удивилась, заметив, что у него был превосходный загар (временами переходящий в красный, как у рака, оттенок), благодаря которому уже можно было отличить волосы от кожи, словно он неделю загорал на пляжах Адриатики среди туристов; и, наконец, справа от Глаузер-Рёйста, опустив голову и сжав руки, как будто в сильном волнении, сидел какой-то незнакомец.

Монсеньор Турнье и Глаузер-Рёйст встали нам навстречу. Мое внимание привлекли фотографии, ровным рядом висевшие на кремового цвета стенах: все понтифики этого века в своих белых сутанах и шапочках, с любезными отеческими улыбками. Я преклонила колено перед Турнье, а затем повернулась к игрушечному солдатику:

— Мы снова встретились, капитан. Это вам я обязана этой интересной поездкой в Дублин и обратно?

Глаузер-Рёйст усмехнулся и впервые с тех пор, как мы знакомы, решился прикоснуться ко мне, беря меня за локоть, чтобы подвести к креслу, где неподвижно сидел незнакомец, до смерти напугавшийся, увидев, что мы идем прямо к нему.

— Доктор, позвольте представить вам профессора Фарага Босвелла. Профессор… — Тот встал так быстро, что карман его пиджака зацепился за подлокотник кресла и резко затормозил его на полпути. Он пустился в отчаянную борьбу с карманом, пока наконец не освободил его, и только поправив на носу крохотные кругленькие очки, смог посмотреть мне прямо в глаза и робко улыбнуться. — Профессор Босвелл, представляю вам доктора Оттавию Салина, монахиню ордена Блаженной Девы Марии, о которой я вам уже говорил.

Профессор Босвелл испуганно протянул мне руку, которую я пожала без особого энтузиазма. Он был очень симпатичным мужчиной тридцати семи — тридцати восьми лет, почти таким же высоким, как Кремень, и был одет в простую одежду (синяя рубашка-поло, спортивная куртка, широкие, очень мятые бежевые брюки и грязные и поношенные грубые ботинки). Он нервно моргал, когда я пыталась удержать его взгляд, который постоянно испуганно избегал моего. Любопытный тип был этот профессор Босвелл: у него была смуглая кожа арабов, а черты лица являли собой замечательный образец еврейских особенностей, однако мягко и свободно ниспадающие с обеих сторон лица волосы были светло-светло-каштановыми, почти русыми, а глаза — совершенно голубыми, красивого бирюзового цвета, как у того актера, который снимался в том фильме… Как он назывался? Не помню, там все убивали друг друга за бензин и ездили на странных машинах. В общем, этот удивительный профессор Босвелл понравился мне почти с первого взгляда. Может, это из-за его неловкости (он спотыкался о неровности на полу, даже если их там не было) или робости (когда ему приходилось говорить, у него полностью пропадал голос), но я почувствовала внезапную волну расположения к нему, которая меня удивила.

Мы уселись вокруг стола, хотя теперь архиепископ-секретарь уступил место во главе собрания кардиналу Колли. Передо мной сидели Глаузер-Рёйст и профессор Босвелл, а рядом со мной — всегда такой приятный монсеньор Турнье. Хотя я умирала от нетерпения, чтобы узнать, что происходит, я решила, что должна изображать безразличие. В конце концов, если я здесь, то это потому, что я им снова нужна, и они слишком много причинили мне боли за последнюю неделю, чтобы унижаться и просить объяснений. Кстати, говоря об объяснениях, в моем ордене знают, где я в данное время нахожусь (или летаю)?.. Я вспомнила, что мои ирландские сестры не приехали в аэропорт меня встречать, значит, они должны об этом знать, поэтому я перестала переживать по этому поводу.

Первым взял слово капитан.

— Видите ли, доктор, — заговорил он германским баритоном, — события приобрели неожиданный поворот.

И говоря это, он наклонился вниз, поднял с пола свой кожаный кейс, не торопясь открыл его и вытащил оттуда обмотанный белым полотном сверток размером с праздничный торт. Если я ждала каких-то объяснений или другого подобия примирения, я должна была уже чувствовать себя полностью удовлетворенной. Все присутствующие смотрели на сверток так, будто там было самое замечательное сокровище мира, и провожали его глазами, пока он мягко скользил по столу, подталкиваемый рукой капитана. Теперь он оказался напротив меня, и я не очень знала, что с ним делать. Похоже, кроме меня, никто не дышал.

— Можете открыть, — голосом соблазнителя произнес Глаузер-Рёйст.

В моей голове в эту минуту пронеслась на сумасшедшей скорости тысяча не очень связных мыслей, но если я хоть в чем-то была уверена, так это в том, что если я открою сверток, то снова стану простым инструментом, которым пользуются, а потом швыряют на помойку. Они заставили меня вернуться в Рим, потому что я была им нужна, но я уже не хотела им помогать.

— Нет, спасибо, — возразила я, отталкивая сверток назад, в сторону Глаузер-Рёйста. — Не имею ни малейшего интереса.

Кремень откинулся в кресле и резким движением поправил воротник. Потом направил в мою сторону полный упрека взгляд:

— Все изменилось, доктор. Вы должны мне верить.

— Не будете ли вы так любезны, чтобы объяснить почему? Если мне не изменяет память, а память у меня превосходная, когда я видела вас в последний раз, ровно восемь дней назад, вы вышли из моей лаборатории, хлопнув дверью, а на следующий день, наверное, по чистой случайности, меня уволили с работы.

— Позвольте мне объяснить, Каспар, — вдруг вмешался монсеньор Турнье, наставнически поднимая руку в сторону Кремня и поворачивая кресло в мою сторону. В его голосе звучал театральный тон показного сожаления. — Капитан не хотел говорить вам, что… это я был виновником вашего увольнения. Да, я знаю, это слышать тяжело… — Да уж, подумала я, мир не готов услышать, что монсеньор Турнье сделал что-то не так. — Капитан Глаузер-Рёйст получил очень строгие приказы… от меня, должен добавить, и когда вы признались ему, что вам известны все подробности расследования, он посчитал себя обязанным… как сказать? Сообщить мне об этом, да, хотя вы должны знать, что он решительно возражал против вашего… увольнения. Сегодня я приехал, чтобы сказать, как я сожалею об ошибочной позиции, которую заняла по отношению к вам церковь. Это, несомненно, была… плачевная ошибка.

— Более того, сестра Салина, — заговорил в эту минуту кардинал Колли, — по личному решению кардинала государственного секретаря его высокопреосвященства Анджело Содано, теперь капитан Глаузер-Рёйст полностью возглавляет это расследование. Монсеньор Турнье, если можно так выразиться, уже не заправляет этим делом.

— И первые две вещи, о которых я попросил, принимая на себя руководство, — заключил Глаузер-Рёйст, нетерпеливо поднимая брови, — это ваше немедленное возвращение к расследованию в качестве члена моей рабочей группы и возобновление вашего контракта с тайным архивом и с библиотекой Ватикана.

— Именно так! — подтвердил кардинал Колли.

— Так что, доктор, — подытожил Кремень, — если у вас нет других вопросов, откройте наконец этот чертов сверток!

И от его резкого толчка сверток снова приехал на мою часть стола. Из горла профессора Босвелла вырвался крик ужаса.

— Простите, я не сдержался, — извинился капитан.

Честно говоря, я была в такой растерянности, что не знала, что и думать. Я положила руки на белое полотно свертка и застыла в нерешительности. Мне вернули работу в тайном архиве, я уже не изгой в Ватикане и, кроме того, я полноправный член исследовательской группы Глаузер-Рёйста, выполняющей задание, которое захватило меня с первой минуты. Это было больше, чем я могла ожидать в это самое утро, поднявшись с кровати, чтобы отправиться в изгнание! Внезапно, пока я переваривала эти хорошие новости, легкое щекочущее ощущение в ладонях заставило меня бессознательно потереть их, чтобы стряхнуть прилипшие к коже надоедливые песчинки. Я с удивлением смотрела на мелкие белые крупинки, как снег, падавшие на темное полированное дерево стола.