Чтение онлайн

На паспортном контроле он встал в очередь для «лиц с иным гражданством». Граждане Евросоюза легко проскальзывали сквозь свой привилегированный вход. Им можно доверять. Очередь, в которой стоял Абдул Хади, не двигалась, но он давно к этому привык. Однажды какой-то араб назвал такую очередь «восточным экспрессом». Сомалийская мать с тремя детьми вела безнадежный для нее разговор со шведским полицейским за стеклом. Абдул Хади с первого взгляда понял, что ее никогда не пустят в страну, он видел такие ситуации каждый раз, пересекая границу. Не-западные граждане, которых отсылают обратно. Проблемы с визой, имя ребенка по-разному записано в паспорте и на билете, отсутствие обратного билета, слишком старая паспортная фотография — малейшее несоответствие правилам, и тебе отказывают во въезде. Европа стала фортом, паспортный контроль — пешеходным мостом, перекинутым через ров с водой, и если ты не знаешь пароля, ты можешь сразу поворачивать назад.

Сомалийская женщина плакала. Ее дети голодали, кожа так обтянула кости на их лицах, что они стали похожи на старичков. Ему было больно на это смотреть. Ей пришлось отступить в сторону, уступая место следующему в очереди. Лицо Абдула Хади было изучено очень внимательно — как фотография в паспорте, так и оригинал. Он принялся считать европейцев, которых успели пропустить в другой очереди. Пять. Полицейский провел его паспорт через какую-то машинку. Двенадцать.

— Business?

— Visiting family.

— Do you have a return ticket?

— Yes.

— Show me please. [23]

Абдул Хади взглянул на вторую очередь. Еще пятеро успели пройти, всего семнадцать. Полицейский внимательно изучал обратный билет. Без действующего обратного билета тебя никуда не пустят, они хотят быть уверенными в том, что ты уберешься отсюда как можно скорее. Двадцать пять. Абдул Хади успел досчитать до тридцати двух, пока ему без слов вернули паспорт и обратный билет.

— Next! [24]

У выхода стоял только один араб, так что ошибки быть не могло. Они с Абдулом Хади обменялись взглядами и пошли друг другу навстречу.

— Абдул?

— Да.

— С приездом. Я Мухаммед, твой двоюродный брат.

Абдул Хади только сейчас заметил сходство. То же овальное лицо, волосы, не собирающиеся украшать голову слишком много лет, густые брови. Он улыбнулся. Прошли десятилетия с тех пор, как он в последний раз видел маминого брата, тот перебрался в Швецию больше двадцати лет назад, получил статус беженца, завел детей — и вот один из них стоит теперь перед ним. Расслабленный и довольно упитанный.

— Тебя здесь неплохо кормят.

— Да, я знаю, что я толстый. Папа тоже постоянно ворчит про это.

— Передавай ему мои приветствия и мое уважение.

— Да, обязательно. Давай я понесу твой чемодан.

Они направились в сторону выхода.

— Почему твой отец сам не пришел меня встретить?

Мухаммед молчал, подбирая слова.

— Он болен?

— Нет.

— Он боится?

— Да.

Абдул покачал головой.

— Но нас много, нас целое войско. Спящее войско.

— Только ваше спящее войско нелегко бывает разбудить, — сказал Абдул своему молодому двоюродному брату, так хорошо отъевшемуся на западных харчах.

Пакет лежал на заднем сиденье машины. Абдул отчитал Мухаммеда за то, что тот оставил его на виду. Спящее войско мало того что страдает избыточным весом, но еще и сделать ничего толком не может.

— Тут только фотографии, — оправдывался Мухаммед. — Вся взрывчатка в багажнике.

Абдул рассматривал фотографии не знакомой ему церкви.

— Ты уверен, что это та самая?

— Абсолютно. Это одна из самых известных церквей в Копенгагене.

Теперь Абдул и сам узнал фото, которые видел в интернете. Иисус на деревянном кресте. Он немного сожалел о том, что его тоже придется взорвать, но в конце концов, это же не Иисус, а просто кукла, всего лишь кукла. Все эти западные невыносимые и бесконечные попытки превращать священное в кукол, фигурки и рисунки. Инсценировки евангельских легенд, изящная деревянная резьба на основе библейских мотивов, статуи, рисунки — этому нет конца. Западные люди пытаются убедить самих себя с помощью картинок, они делали это раньше, они продолжают делать это сейчас. Теперь это реклама их стиля жизни. Не то что Хади и его народ, они чувствуют божественное внутри себя, им не нужно трогать его руками. Он снова взглянул на фигуру Иисуса. Какое-то детское очарование.

— Мы подкрутили шурупы. — Мухаммед указал на подвальное окошко церкви на снимке. — На это ушло три вечера. Но нас точно никто не заметил. Все четыре шурупа держатся на честном слове, выдавить стекло теперь ничего не стоит.

У Абдула Хади снова заурчало в животе — выданные стюардессой орешки были его единственной едой за последние много часов. Он коротко вспомнил о ней, о ее светлых волосах, о руке, коснувшейся его руки, — но он не мог думать о ней без того, чтобы не вспоминать свою умершую сестру и того мальчика, которого его отец переехал. Две жизни заплачены за то, чтобы он сидел сейчас здесь, две жизни. Так что только справедливо, что он хочет расплатиться по счетам. И бесполезно думать о стюардессе. Лучше бы она вообще ему не улыбалась. Не улыбалась так, по крайней мере.

Государственная полиция, Венеция

На столе лежал сверток с записью того, что происходило непосредственно во время одного из убийств. Скорее всего, это единственная подобная запись, и ее почти невозможно было раздобыть, но ему это все-таки удалось.

Томмасо Ди Барбара потер глаза, рассматривая маленький аккуратный сверток на столе в переговорной. Он нашел множество жертв, но никак не мог нащупать направление, где искать убийцу.

Комиссар Моранте пришел не один, Томмасо услышал это по шагам в коридоре. Властные ритмичные шаги в ногу. Томмасо подумал, что ритм прекрасен в музыке, но действует устрашающе в ходьбе. Люди, которые идут в ногу, затевают что-то слишком жестокое для того, чтобы делать это в одиночку. Дверь открылась. Комиссар сел и налил воды себе, начальнику отдела кадров и какому-то незнакомцу с материка, прежде чем взглянул на Томмасо. Тот постарался выглядеть максимально здоровым — насколько это возможно с температурой и головной болью.