Чтение онлайн

— Вы окончили курс? — поинтересовалась она.

Да, конечно. В моем нынешнем положении это звучит как насмешка.

Профессиональное развитие? Хорошее выражение. Жизнь — вечное движение, постоянный рост. Каждый сам выбирает темп, главное, чтобы не слишком быстрый. Я шел уверенной поступью. Шутка ли, семь лет проработать ведущим редактором в издательстве «Эрфос»!

— Ведущим редактором?

Да, ведущим. Вплоть до очередного поворотного пункта в карьере. Такого незначительного, что на него почти никто не обратил внимания. Журналистская школа в Гамбурге.

— Тоже с отличием?

Да, с отличием. Но какое это имеет отношение к убийству?

От злобы на нее у меня перехватило дыхание.

Потом девять лет работы журналистом. Репортер и редактор газеты «Культурвельт».

— Судебный репортер, помимо всего прочего, — вставила Штелльмайер.

Я кивнул, она улыбнулась.

— Хорошо знакомый с порядками и устройством нашей системы, — добавила она.

— Можно сказать и так, — кивнул я.

Я старался оставаться серьезным. Но не ответить на ее улыбку было трудно.

Доходы? Да, я хорошо получал. Даже имел сбережения. Покупал акции, опционы и тому подобное. Лотар Хумс, мой коллега из отдела экономики, так долго убеждал меня в этом, что я наконец поддался. Я понятия не имел, сколько они стоили. Я ничего не смыслил в данных вопросах. Никогда не имел желания копить деньги и не задумывался, зачем их зарабатываю.

Дети? Ах да! Двое вне брака. Я плачу им лишь жалкие алименты. Тут женщина, напоминавшая мне мать, снова подняла свою сочувственно склоненную голову.

Судимости? Конечно, Штелльмайер все и так известно. Но кое-кто из присяжных мог об этом не знать и принять ее вопрос за чистую монету.

Я сделал вид, будто задумался.

— Нет.

— Действительно, лист судимостей чист, — подтвердила Штелльмайер. — Репутация подсудимого безупречна, — объявила она, повернувшись к присяжным.

Настала очередь формальностям, которые я знал наизусть.

— Господин Хайгерер, — обратилась ко мне Штелльмайер. — Я могла бы вам этого не говорить, но на все вопросы вы должны отвечать только правду. Вы знаете, что чистосердечное признание является существенным смягчающим обстоятельством. — Она сделала паузу. — Обязана предупредить вас по протоколу, — добавила она, смутившись.

Слева за моей спиной прокурор Зигфрид Реле начал свою вступительную речь. Она длилась почти два часа с перерывами. Под воздействием ли этого приглушенного баритона, которым сейчас говорило само правосудие, или по какой-либо иной причине, но мой желудок вдруг пронзила резкая боль, грозящая разорвать его на части.

Я попросился в туалет. Охранники надели на меня наручники и повели из зала.

— Вам плохо? — спросил тот, который еще ожидал в этом году снега.

— Нет-нет, — успокоил я, — просто утром выпил слишком много чая.

Меня рвало. Я спустил воду, чтобы заглушить звуки, которые издавал.

Я прошел на свое место, стараясь держаться подальше от Реле и опустив голову. Не хотел, чтобы присяжные видели мое лицо, в то время как прокурор рассказывает обо мне разные ужасы. Охранник, который не ждал в этом году снега, пару раз нагнулся, пытаясь разглядеть, не заснул ли я, не потерял ли сознания и жив ли вообще.

Я всячески избегал взгляда Реле. Так и не посмотрел на него, зная, как бывает ухожен французский газон, если состоит из короткой черной бороды, покрывающей острые скулы. Его исполненная здравого смысла речь походила на сообщение по радио. Такая же взвешенная, ровная и беспафосная. Не пытаясь управлять вниманием слушателей, он так часто повторял одно и то же, что информация впитывалась в мозги, как жидкая каша в стенки желудка, — сама собой.

Реле попросил присяжных забыть все, что они знали обо мне из газет. Это было правильно, и я остался благодарен ему за это. Он ограничил деятельность СМИ сферой мифов и легенд, где присяжным искать нечего. Насколько я знал, Реле ненавидел журналистов и не желал иметь с ними никаких дел. Он считал их врагами правды и трусами, беззастенчивыми клеветниками, манипулирующими законом. Они расшатывали правовую систему, вместо того чтобы ее укреплять. Создали свои властные структуры, при помощи которых управляли и политиками, и обществом.

— Истерия СМИ вокруг данного преступления не обошла стороной и меня, — признался Реле. — Однако вынужден констатировать, фактическое содержание…

Он любил выражения «вынужден констатировать» и «фактическое содержание». Первое точно схватывало суть его работы, второе являлось своего рода квинтэссенцией юриспруденции, поскольку объединяло в себе понятие «факта» и допускающего различные истолкования его «содержания».

— Однако вынужден констатировать, фактическое содержание дела оставляет нам мало возможностей для радужных фантазий, — продолжил Реле. — Честный, уважаемый, порядочный, состоявшийся в профессиональном плане, высокообразованный и успешный гражданин… — это лишь часть тех эпитетов, которыми он наградил меня за два часа своей вступительной речи, — обаятельный, дружелюбный, внимательный, вежливый, вечно улыбающийся и очень приятный мужчина… — это я-то «вечно улыбающийся»? — который, казалось бы, и мухи не обидит, совершает нечто такое, чего никак не мог бы ожидать от него ни один здравомыслящий человек.

Признаться, я и сам не предполагал, что способен на такое.

— Самое ужасное из злодеяний, величайшее преступление против основ нашей западной цивилизации, — на секунду его бормочущий голос стих, словно мотор, наконец, дал сбой. — Он совершает убийство — жутчайшее, отвратительнейшее из известных нашему закону правонарушений, карающееся у нас самыми строгими мерами, вплоть до пожизненного заключения.

Я воспринял это как намек на ожидающий меня приговор и энергично кивнул.

— И тут мы, естественно, спрашиваем себя: почему он это сделал?

Я прикрыл глаза. В моем желудке копошились морские ежи. Могут ли они спровоцировать инфаркт миокарда, если доберутся до сердца?

— Позвольте мне задать данный вопрос в другое время. Позвольте мне также подойти к нему без предубеждений.

Морские ежи медленно сворачиваются в клубочки. С правой стороны от меня, где сидели журналисты и зрители, снова послышался нарастающий шум, а затем стих.

— Давайте же посмотрим на факты, предоставим им возможность говорить за себя, — призывал Реле присяжных. — Человека застрелили на входе в бар с близкого расстояния. И нажавший курок сидит перед нами.