Повелитель
Шрифт:
Когда Надя зашла в аудиторию, почти все уже собрались. Даже Ветров пришел, но сегодня они с Мариной сидели раздельно. Трудно было поверить, что вчерашние влюбленные расстались по-настоящему. Случилось это так. Аня и Поль решили устроить поэтический вечер на двоих, сыграв на контрасте своих стихов. Аня писала в стиле неоромантизма, так она сама о себе говорила. Она читала первой.
однажды случится тот самый вечернаписанный на родуты мне улыбнешься и я отвечуи взгляда не отведупройдет лет десять в делах и планахвот новый десяток взятв привычных ссорах никто не ангелв раздорах никто не святты будешь первым в своих сомненьяхнаучишься укрощатьты станешь молча искать прощеньяа я научусь прощатьи нам останется тьму сорочьюв стаканах мешать с виноми будешь ты возвращаться ночьюа я мечтать об иноми вот однажды подует ветерв особенно темный годдругое счастье тебе ответити взгляда не отведеткогда же судьба обрывая звеньяраскрутит свою пращуни ты не станешь искать прощеньяни я тебя не прощуВ то время как Поля смело можно было назвать традиционным лириком. Он начал свое выступление со стихотворения, которое Надя особенно любила.
Кошки – это совсем не то, что собаки:Лучше читают они воздушные знаки…Хозяйка квартиры вчера попросила доски.Я достал из-за шкафа невиданные предметы:Цветным обтянуты ситцем. Кладут их на два табурета,Садятся: практично, удобно для переноски.Значит, где-то гостей по-деревенски много.Свадьба? Поминки? Проводы? Шум, тревога,Курят на лестнице, не запирают двери, столы сдвигают…Кот нарезает круги, себе не находит места.Иду на балкон: ночь после дождя – невеста!Только последние тучи над городом догорают.Девятый этаж – видать Текстили, Кузьминки.Оглядываюсь на кота и чувствую, что – поминки…Что я здесь делаю, так далеко от дома?!В квартире пустой, с чужим хрусталем, посудой…Воздушные знаки куда-то летят отсюда.Ходит и ходит кот со своей истомой.После поэтического вечера все, как обычно, отмечали, но в этот раз особенно разошлись – чуть не спалили «Акростих», литературное кафе, где проходило много различных мероприятий. Кто-то разлил по столу 70-градусную хреновуху, изготовленную по личному рецепту Ларичева. Миша решил проверить, действительно ли она такая крепкая, как обещал Антон, и поджег. Стол вспыхнул. Все кинулись тушить огонь, а оторопевший бармен наблюдал за этим, не двигаясь с места. Очаг возгорания был ликвидирован стихами Дениса Новикова. Книга не пострадала, да и стол практически тоже. Потом Поль пытался подраться с Русланом, Антон звал всех на кладбище, а Миша начал отключаться прямо в метро. В итоге Марина его дотащила до дома и сдала на руки жене, которая супруга приняла и пригласила ее зайти. Оказалось, жена знала про их отношения с Мариной. И вот, пока Ветров храпел в соседней комнате, его женщины пили на кухне чай.
– Сначала мы обсуждали какую-то ерунду, чуть ли не погоду, – рассказывала Марина. – Потом она начала говорить про него гадости, что он со мной лишь развлекается, а завтра забудет, что ей меня жалко. Себя пусть пожалеет! Не верю я в благородные жесты бывших жен!
– Почему бывших? – спросила Надя.
– Потому что настоящие, когда узнают о любовнице, уходят или убивают!
– Кого убивают?
– Всех! Ненавижу его! – рыдала подруга. – И вообще плевать мне на него и на жену, пусть хоть завтра оба загнутся! Почему я должна страдать?
– Но ты же Мишу любишь. Иначе бросила бы тогда в метро, или в милицию сдала.
– Люблю, да. Я от этой любви себя узнавать перестала. Мне как будто одновременно хочется и жить и умереть…
Когда Надя села на место и достала распечатанную подборку, то заметила, что Андрей Мстиславович как-то особенно на нее посмотрел. Для обсуждения она выбрала оливковое вязаное платье, бордовые ботинки и серьги в виде голубых эмалевых рыбок. Ресницы накрасила любимой зеленой тушью, глаза подвела черным карандашом, губы оставила без помады. Но главным и в этот раз необычайно трудным оказался отбор стихотворений. Надя провела несколько дней в мучительных сомнениях, не решаясь добавить самые откровенные. Например, это:
А его борода лучше всякой другой бороды,Потому что нежна, как пшеничное поле,По которому я иду, и оно принимает мои следы,И сухая былинка стынет в немом уколе.Это вовсе не боль, это нежность земных полей,Шелестит, проплывает в ласковом поцелуе,Словно небо, которого нет светлей,И оно мою жизнь незримо перелицует.И я падаю в это поле, плыву на нём под дождём,И зимую под снегом, и прорастаю весною.Я трава, и лес, и дождь, и поле, и водоём,На который падают поцелуи с яростью проливною.И все же она его добавила – кто знает, что случится завтра и будет ли еще шанс показать мастеру свои стихи.
– Ну что, прекрасная поэтесса, вы готовы? – спросил Лялин.
От слов Андрея Мстиславовича сердце Нади забилось сильнее, но одновременно она насторожилась: не собирается ли он разнести подборку, этим комплиментом смягчая грядущий удар? У Нади сильнее, чем обычно, дрожали руки во время чтения. Ведь на самом деле все стихи она написала о нем и для него, и Наде казалось, она прямо сейчас, здесь, перед всеми признается своему мастеру в любви. И Лялин, и остальные – это понимают. У нее сбивалось дыхание и сердце стучало иначе, но она читала, читала как никогда.
Мой рай из яблок и пустых ветвей,Из предосенней медности полей,Где я стою с улыбкою блаженной.Здесь так светло, что не добыть огня,И на всю жизнь хватило бы и дня,Одной улыбки вольной и наверной.Мой яблочный непоправимый рай,За что мне этот лес, осенний край,Рябины вкус, наличники резные?Вот дом. Не мой. Но я вхожу туда,Пока ты даришь эти города,Заморские, заречные, сквозные.Вот пёс привычно машет мне хвостом,А я последним яблонным листомВстаю на цыпочки и наклоняюсь набок.Прости меня, какой теперь я друг,Жизнь выпала из ослабевших рук,И вся земля в ковре из красных яблок.Всё это так, что только б лечь ничкомНа землю райским сорванным дичкомИ жить без ветки радостно и смертно.Я – дерево, я – осень, посмотри,Мой рай в тебе, он у меня внутриИ жизнь глядит на нас немилосердно.Потом, во время выступления оппонентов и других, говоривших о ее стихотворениях, Надя, словно в тумане, слышала фразы, врезавшиеся в ее память так, словно она голыми руками вытаскивала из костра раскаленные буквы: «это что-то новое, совсем на нее непохожее», «перед нами другой поэт, другая женщина», «любовь какой-то сверхъестественной силы», «потрясающий масштаб эмоций», «точно выверенные слова», «автор хотела сказать больше, но словно не смогла высказать все откровенно», «там сквозь призму чего-то личного преломляется общечеловеческое»…
Когда наконец заговорил Андрей Мстиславович, Надя уже ничего не боялась. Он начал свое выступление так: «В творчестве Надежды Милютиной произошла заметная перемена, что несколько удивительно – часто скачок авторского роста приходится примерно на третий курс, когда студент усваивает творческий опыт как своих сокурсников, так и мировой литературы, научается применять азы мастерства и составляет собственное представление о том, как нужно писать. В этой подборке я вижу потрясающий прорыв, живой лирический опыт, вроде бы ничем не обусловленный, и просто невероятное движение вперед. Могу сказать, что из всего семинара Надежда растет в профессиональном смысле быстрее всех…» Однако мастер, в отличие от других выступавших, не упустил ни одного недостатка, разобрав каждое стихотворение и указав на неточный или банальный образ, неверное слово или сбившуюся рифму. Но в целом, конечно, его отзыв был глубоко положительным. «Мне как руководителю семинара отрадно наблюдать совсем другой уровень мастерства, в этой подборке потрясающая эволюция творчества, отраженная в каждом стихотворении. Появилась иная внутренняя воля в стихах, заметно, что вы работаете над словом. Впрочем, так и должен поступать любой настоящий творец. Тексту обязательно нужно время, чтобы отлежаться, чтобы потом прочитать стихотворение так, будто бы его написал не ты. “Он думал: это охлажденье./ А это было мастерство”. Помните, чьи строки? Все будет хорошо, – сказал Лялин и внимательно посмотрел на Надю. – Работайте».