Повести
Шрифт:
– Ваше монашеское величество!
– вдруг закричал гребец.
– Право, я ничего не знаю.
Старик погрозил желтоклювым пальцем и ушел.
– О чем он?
– спросил Иван.
– Это сущая беда, Джованни. Мы должны доносить обо всем, что видим и слышим. Так повелось издавна, и этому ничем нельзя помочь. Сейчас они ищут кого-то, и, если я ничего не разузнаю, меня заберут в Пьомби.
Иван промолчал и весь день после того был хмур...
Потом наступил праздник. В Венеции не стало ни дня, ни ночи. Народ ел и спал на площадях. На самый верх колокольни поднимали в челноке гребца; он пел, кричал и стрелял из пистолета. Гондольеры с красными повязками на головах бродили по рынку. Цыгане играли в карты на мостовой.
Иван сидел у воды, близ дворцовых портиков. Высоко над ним солнце накаляло свинцовые кровли.
С моря доносился гром пальбы.
Человек в рваном московском платье, видно истомленный долгой дорогой, подошел к Ивану.
– Гляжу, будто русский ты, - проговорил он и показал рукой на город.
– Камень-то, чай, на сваях стоит?
– На сваях.
– И тотчас вскинулся Ивашка: - Отколе ты?.. С Москвы неужто?..
– С Москвы и есть. Горя-кручины хлебнул вдосталь. Доля-то, вишь, закинула куда!
– Што на Руси?.. Каково стали жить? Вольно, легко ли?
– Ты-то давно ль на чужбине?
– Да годов семь.
– Ну, многого, знать, не ведаешь. Царя Бориса давно уж не стало. После него Димитрий Иванович царем был. Обещался он всем милость оказать, да обманул, его и убили. А сказывают и так, будто в Литву ушел.
– А нынче што?
– Нынче пошло все на потряс. Замутилось так, что ни земли, ни неба не видно людям. Холоп да крестьянин в силу приходят. Скоро большие дела будут. И то сказать: бояре великую волю взяли - Шуйский на Москве царем стал...
– В срок повстречал я тебя, - сказал Иван.
– Вот што, брат! Ступай к гребцам - они народ дружный, - работать станешь; от меня поклонись. Я-де на Русь брести задумал. Долю свою знаю, кровью чую... Ну, прощай!.. Прощай и ты, веселый, славный город...
И, уже не глядя на изумленного земляка, добавил:
– Когда железо кипит - тут его и ковать!..
4
Горные тропы Тироля, переезд через Рейн, владения маркграфов баденских, переправа в Ульме через Дунай и дальше берегом на восток таков был его путь.
В чешских деревнях по приказу владельцев шел снос крестьянских дворов. Поселяне молча смотрели на свое разоренье. Горе ожесточило их сердца, высушило и замкнуло лица. Путнику нелегко было найти ночлег.
В конце июня он пришел в Прагу.
Иван увидел город, раскинувшийся по обоим берегам Влтавы. Связанные мостами, грядою островерхих кровель пластались в дымке острова.
Он миновал старый Карлов мост с башнями по концам, и тотчас открылись узкие извилистые русла улиц. Многие дома стояли заколоченные досками. От них тянуло по ветру смолою и воском; в городе недавно была чума.
В пустовавшей корчме висело над стойкой грубо оттиснутое изображение: человек в черном плаще вылетал из погребка верхом на бочке. Под нею стоял год - 1525 - и чернела надпись:
Doctor Faust zu dieser Frist
Aus dem Keller geritten ist...
(Доктор Фауст в этот срок
Наш покинул погребок...)
В углу немец угощал пивом крестьян.
Он был длиннонос и походил на умную ручную птицу. Льняной венчик волос торчал из-под его колпака, как седая опушка. Он то и дело, будто крылом, взмахивал маленькой красной рукой.
Временами он путал чешскую речь с немецкой. Крестьяне слушали его насупясь. Лишь изредка кто-нибудь из них вздыхал и принимался кому-то грозить кулаками.
– Не ешь с боярами вишен - костьми забросают, - говорил длинноносый, опрокидывая в рот кружку, и со стуком ставил ее на стол.
Наконец все разошлись. Хозяин корчмы уже дремал за стойкой. Последним ушел немец. Едва за ним затворилась дверь, с улицы донесся крик.
Иван кинулся наверх.
Мутная, слепая луна висела меж двух башенных шпилей. Лежал человек. Он казался огромным и плоским. Тень у его головы сливалась в густое, черное пятно.
Человек молчал. Болотников помог ему подняться.
– Кто тебя таково прибил?
– Русский?.. Я знаю русскую речь... Добрый господарь, который спасал мою жизнь, как зовут тебя?
– Я не господарь, а Ивашка... Иван Болотников.
– Спасибо тебе, Иван Болотников!.. Злой человек крепко бил меня по голове. Он говорил: "Не делай в чужой земле никакой бунт!"
– Вона што!.. Дом твой далече ль?
– Очень близко.
Иван довел его до ратуши. Они пересекли улицу и вошли в дом.
Немец высек огонь и зажег свечи. Тьма отступила, тени заметались по углам.
Суровый резной дуб таил за стеклом шкафа лубяные короба, скляницы, белые глиняные чашки.
"Дохтур!" - оглядывая утварь, смекнул Болотников.
Немец, громко кряхтя, омыл водкой голову и перевязал лоб.
Стол был завален костями, травами, всякой сушеной трухой. У окна висели потешные карты; рыба-обезьяна, рыба в гнезде и птица с завязанной узлом шеей.
– Ну вот, Иван Болотников, - сказал немец, усаживаясь против Ивана, какой же есть твой путь - в Русскую землю или в Литву?
– На Русь бреду; в Москву ли, в иное ль место - того еще не знаю.
– Мой брат Каспар жил в Москве. Он писал, чтоб я ехал к царю Борису. Но там была холера-морбус, а потом царь Борис умирал от зелья... Брат Каспар жил в Риге. Царь Борис посылал туда своего слугу Бекмана и давал наказ: "Проведать, где есть цесарь, и война у цесаря с турецким султаном есть ли..." О, я имею очень хорошую память! Брат Каспар просил меня узнавать...
Резной дуб темнел. Утро брезжило на скляницах в шкафу. Они сидели долго, пока совсем не оплыли свечи.