Повести
Шрифт:
– Где пил вино?
– накидывался пристав на хмельного прохожего.
– В кабаке государевом.
– А не в ином ли месте? Гляди, кроме царева кабака, нигде пить не мысли, государевой казне убытку не чини!
Люди шли от реки. Их круто сек дождь. Они говорили с опаской, вглядывались в лица встречных:
– Людей сколь погинуло!
– Да всех не перетопить!
– Не нынче-завтра в иных местах заворуют.
– А Болотникова в Каргополь* угнали.
_______________
* К а р г о п о л ь (по-карельски "Каргун-пуоли") - Страна валунов, Камень-сторона.
– Еще жив ли останется, про то бы узнать!
В брусяных хоромах ранняя серость заволокла зеленые печные изразцы. Боярин Колычев держал перед царем чарку; по ней шли чеканные витые травки.
– Пирог-то слоеватый солон был!
– говорил Шуйский.
– Дай-ка еще!
Он стоя отпивал квас, и боярин брал чарку из его рук. Лица у них были серые, и по всей палате сеялся зыбкий и серый туск. Один только попугай упорно не мерк в островерхой клетке.
– Ну, боярин, - сказал царь, - призамолкнут ныне людишки - воров побили!
– Побили, да не всех, государь.
– А которые остались, и тех побьем... Казне моей в великий убыток воры стали. Нынче, боярин, гляди за винной продажей: против прошлых годов в доходе недобору не было б. Да крестьяне штоб в карты и зернь не играли, оброк платили бы исправно.
– А как они зернью, государь, играют, - сказал Колычев, - тогда вина твоего, государева, больше идет в расход...
Думный дьяк со свитком в руках вошел в палату:
– Отписка, государь, от воевод из Томска-города, а неладно пишут.
– Чего еще в Томске неладно?
– Казак Якушко Осокин сказывал про тебя, государя, - чего и в ум нельзя взять, - што тебе не многолетствовать, а быть на царстве недолго.
– Иван Крюк Федорыч, - сказал Шуйский, - дай-ка еще квасу!..
Он, разгневанный, красный, часто моргая, заходил по палате.
– Про того Якушку Осокина велите сыскать!..
В дверях появился боярин:
– Шведский посольский человек Петра Ерлезунда да лекарь Давид Васмер челом бьют!
– Зови!
Вошли швед и немец. Первым приблизился к царю Ерлезунда:
– Король Карлус поручил мне известить ваше величество, что король польский готовится вести с вами войну.
– Спасибо королю за вести, да то я и сам ведаю... Ты, лекарь, молви, с каким делом пришел.
– Государь! Братья мои и друзья сосланы на север. За верную мою службу молю, государь, их воротить!
– С ворами заедино были!
– ответил Шуйский.
– Пущай там живут, куда повезены.
– Государь, - сказал Колычев, - а Ивашку Болотникова, мыслю, зря угнали. Человек он смутный, убежит. Его бы тут, в Москве, на цепи держать.
– Верно, человек он смутный! Вор!..
– Вор!..
– скрипнул в тишине нечеловеческий голос.
Все, вздрогнув, разом посмотрели в угол. В клетке, вися вниз головой, качался попугай.
– Вона - судья мудрый!
– крикнул царь и часто, с кашлем и слезами, засмеялся.
– А и впрямь, чего от вора ждать? Напиши, боярин, в Каргополь: Ивашке глаза вынуть да немного погодя посадить его в воду!
– Царь целовал крест, - тихо проговорил немец и двинулся к Колычеву, - царь целовал крест, дал слово - я сам слыхал!
– Казни-и-им!
– протянул боярин и махнул рукою.
– Blut ist nicht wasser!*
_______________
* Кровь - не вода! (Нем.)
– Чего молвил? Квасу?
– смеясь, переспросил Колычев.
Тогда оба они - Васмер и Ерлезунда, - как по уговору, поклонились и вышли.
Придя на Посольский двор, швед что-то записал в своем дневнике.
2
"Город - деревянный рубленый, а башен по стенам семь... А тот
город строение давних времен; башни строены шатровые, и те башни и
городская стена и во многих местах кровли и лестницы, что из города
на городскую стену ведут, обвалились..."
Ветер дует с Онеги, гонит на город чахлое мелколесье; дымит снегом близкий, срезанный рекою небосклон. Тут и там торчит из земли окатистый черный валун - скачет в тоскливом раздолье былинный конь-камень. Полозья свистят по льду: каргополы идут Онегою к морю "по соль".
Город уныл. Да и нет его вовсе. Так, едва приметный езжалый путь кружит в поле от избы к избе за ветхой стеною. Глушь. Медвежий закут. Избы рублены из толстого, в обхват, кондового леса, с высокими резными трубами и деревянным коньком.
На берегу, где сложена вываренная соль, солевозы ругают городского сотника Меркула:
– Откупщик! Правды в тебе нет нисколь! С соляной рогожи берешь по три и по пять денег за то лишь, что из саней на берег переносить!
Меркул, кряжистый, с раскосым лицом и мерзлыми - подковой - усами, смеется:
– Шолчи-молчи! Стану править на вас извозное - за брань накину по деньге!..
Ссыльные проходят берегом. Среди них - немцы, взятые вместе с болотниковцами в Туле. Стали у часовни с крестом, увешанным пестрою ветошью, смотрят на реку.
– А побьют они его, - говорит один, - поделом то будет!
– Злой человек!
– отзывается седой длинноносый немец.
– Жалко, что народ здесь очень смирный.
– Эк ты, брат, все дрожишь! Занедужил, што ли?
– Ничего. Это старость...
И немец машет маленькой, озябшей рукой.
На Онеге и озере Лаче рубят лед. Выколотые многопудовые "кабаны" громоздятся у полыней. В сумерках от зелени льдин отражаются ломкие лучи каргопольских звезд. Дорогою в Пудож бредут на стоялый двор озерные ледорубы.