Чтение онлайн

Одри, чувствовавшей себя взволнованной хозяйкой, принимающей иноземного гостя, эти сценки показались идиотски меланхоличными — пародией на английскую тоску. Она краснела за невзрачность своей страны и ругала себя за то, что позволила американцу увидеть такое. И как только она могла вообразить, что поездка на поезде станет самой живописной частью их путешествия! Она взглянула на Джоела (тот сидел по-прежнему в застегнутом на все пуговицы нездешнем макинтоше) и подумала, а не рассказать ли ему о родителях, чтобы подготовить к встрече с ними. Джоел теперь смотрел, как по проходу медленно движется проводник, толкая перед собой дребезжащую тележку с чаем и булочками. Повернув голову, он встретился глазами с Одри и улыбнулся. Зубы у него были белыми и ровными, как плитка в ванной.

Не ошибся ли он, настояв на совместной поездке? — размышлял Джоел. Кто знает, какие замысловатые правила английского этикета нарушает эта девушка по милости навязавшегося на ее голову иностранца? Возможно, она опасается за свою репутацию. И к тому же… нет, он не будет переживать по этому поводу. Не будет портить себе удовольствие. Он впервые в Лондоне — впервые за пределами Северной Америки. И все, от чего загорался его взгляд, попутно грело его самолюбие: он и впрямь отважный путешественник. Потертая красная кожа на сиденьях в поезде. Величественная обветшалость станции, которую они только что проехали. И то, с каким чопорным видом сидит напротив Одри, зажав в кулаке уродливую полиэтиленовую шапочку. В представлении Джоела она была такой невероятно романтичной англичанкой, персонажем из… словом, из книжки об англичанах.

Он принялся рассказывать о себе. О сотрудничестве с активистами из «Пути к свободе» [5] в Джорджии и Миссисипи.

— Негры — самый маргинализованный контингент Америки, — сказал он, — и они противостоят самому могущественному контингенту — белым заправилам.

В шутливом тоне он поведал о том, как его поколотил капитан полиции в Джексоне. Упомянул — с подобающей скромностью, разумеется, — о недавнем предложении преподобного Мартина Лютера Кинга стать членом его юридической команды. Показал Одри листок с переписанным от руки изречением судьи Оливера Венделла Холмса: [6] «Если жизнь — это движение и страсть, то всякий человек обязан участвовать в движениях и разделять страсти своего времени, в противном случае его жизнь нельзя будет счесть прожитой достойно».

— Я всегда ношу это с собой, — сказал Джоел. — Чтобы не забывать.

Одри кивала, стараясь скрыть нарастающую тревогу. Она понятия не имела, кто такой Оливер Венделл Холмс и что означает слово «маргинализованный». И среди ее знакомых не было ни одного негра.

Джоел поглядывал на нее с легкой растерянностью и раздражением. Почему она никак не реагирует? Почему не выразит восхищения его доблестными подвигами или не удивится вслух, с чего вдруг человек, обладающий столь внушительными достижениями, проявляет к ней внимание?

— А теперь поговорим о вас, — предложил он, когда ему пришло в голову, что, возможно, в биографии Одри имеются некие выдающиеся факты, которыми и объясняется ее сдержанность.

Рассказывала она не слишком охотно — в отличие от Джоела, Одри не привыкла рассматривать себя в качестве темы для беседы, — но, несомненно, строго придерживалась фактов. Ее отец с матерью родом из Польши. (Раньше фамилия у них была Гольцман.) Выросла она в Хэкни, на окраине Лондона, и у нее есть старшая сестра. Отец был портным, но оставил работу, потому что у него больное сердце. В школе она училась до шестнадцати лет. А сейчас работает машинисткой в торговой фирме в Кэмден-тауне.

— Выходит, мы оба — работяги, — улыбнулся Джоел. — Не то что эти детишки на вчерашней вечеринке.

Все, как он и думал: нет в ней ничего выдающегося. Впрочем, ощущение собственной значительности у женщины, не подкрепленное ни положением в обществе, ни деньгами, — чудо сродни левитации. И теперь ему не терпелось выяснить, в чем тут фокус, а затем поставить точку. Девушка, которая всегдас тобой на равных, — в перспективе это несколько утомительно.

Родители Одри жили на первом этаже небольшого и неказистого дома сразу за главной улицей Чертси. От дождя красный кирпич приобрел мрачный коричневый оттенок. Когда дверь в квартиру распахнулась, изнутри крепко пахнуло несвежей едой. На пороге стояла седая и невероятно толстая женщина. Домашний халат в цветочек едва не трещал на ее огромной бесформенной груди, распухшие ноги нависали над тапками, словно тесто, сбежавшее из кастрюли. Одри что-то быстро сказала ей по-польски. Через секунду-две лицо женщины озарилось пониманием и она протянула Джоелу пухлую руку.

— Прошу, — сказала она с густым польским акцентом. — Добро пожаловать.

Улыбка, пронизанная грустью, произвела на ее лице действие, подобно камню, брошенному в воду: на коже образовались дрожащие складки, подбородки умножились. И лишь войдя в сырую квартиру, Джоел сообразил, что эта женщина — мать Одри.

В прихожей открылась другая дверь, и гостя втолкнули в крошечную, заставленную безделушками комнату, где перед электронагревателем сидел, сгорбившись, пожилой мужчина. В комнате было очень жарко. Одри с матерью заговорили со стариком по-польски, перебивая друг друга. Слушая их, мужчина внимательно изучал Джоела. Потом улыбнулся так же грустно, как его жена, и встал, чтобы поздороваться.

Мистер Говард был настолько же худым и сморщенным, насколько его жена была толстой и расплывшейся. В крепком рукопожатии молодого человека его пальцы захрустели, словно куриные косточки. С Джоела сняли плащ, а с шаткого кресла, покрытого чехлом, согнали кошку. Одри и миссис Говард отправились заваривать чай.

— И как вам в Англии? Нравится? — поинтересовался мистер Говард, когда Джоел опустился в кресло.

— О да, очень, — заверил его Джоел.

Окно комнаты, где они сидели, выходило на улицу, и Джоелу приходилось напрягать слух: снаружи играли дети, проезжали машины, а мистер Говард говорил очень тихо. Время от времени на тюлевую штору падала тень прохожего, заставляя гостя вздрагивать.

— Но возможности для бизнеса здесь не так хороши, как в Америке? — Лицо мистера Говарда со впалыми щеками и слезящимися глазами сошло бы за символ несчастья в картах Таро.

— Думаю, нет, — после паузы ответил Джоел.

— Америка — лучшее место для бизнеса, — вздохнул мистер Говард. — Начни я жизнь сначала, уехал бы в Америку. Но сейчас уже слишком поздно.

Он смотрел на гостя, словно запрещая оспаривать этот печальный вывод. Джоел кивнул. Ему становилось не по себе от жары и убожества обстановки. Кресло, на котором он сидел, пропахло кошачьей мочой. Свитер мистера Говарда пестрел жирными пятнами. Если над этим домом и нависла беда, недостаток средств тут ни при чем, размышлял Джоел. В конце концов, чистота ничего не стоит. Его родители, какими бы бедными они ни были, всегда содержали дом в идеальном порядке. Мать до сих пор кипятила подголовные салфетки для кресел перед приходом гостей. Нет, здесь, у Говардов, грязь и захламленность свидетельствовали о безволии, нравственном упадке своего рода.