Правитель империи
Шрифт:
— Пора!
Парни быстро вошли в столовую, взяли Маркетти под руки, вывели его в гостиную, встали у самой двери напротив окна. У Дика был пистолет, но ему даже не пришла в голову мысль им воспользоваться. Воля его была парализована. Он ничего не видел, не слышал, не ощущал. «Пусть судят, пусть сажают в газовую камеру. Пусть. Провидение спасет меня. Спасет. Спасет. Великий Боже, — билась в нем единственная мысль, — спаси мою душу. — Я преданный раб твой!»
Бубновый Король кивнул. Парни схватили Дика Маркетти за руки и за ноги и, разбежавшись вдоль комнаты, с силой швырнули его головой в оконное стекло. Послышался шум падающих в комнату осколков, и тело итальянца исчезло в темноте. Один из парней выглянул наружу. Через несколько секунд он спокойно сообщил:
— Готов! Вроде шлепнулся о купол собора, что рядом, и свалился на проезжую часть.
— А глаз у тебя зоркий, — похвалил парня Бубновый Король. Тот довольно ухмыльнулся. Другой спросил:
— Может, с девкой позабавимся, а?
— Дурак! — укоризненно бросил Бубновый Король. — Через десять минут здесь вся полиция города будет.
Парни спрятали в карманы брюк бутылки из-под водки и виски, два стакана, подошли к двери. Обернувшись к Бубновому Королю, один из них сказал:
— Чего же ты тогда медлишь?
— Лайф из шит, дэм ит! И все же я не хочу попадать в чистилище раньше назначенного мне срока, — проговорил, выпуская сигаретный дым, Бубновый Король. Парни непонимающе глядели на него.
— Идиоты! — наконец взорвался он. — живого свидетеля хотите оставить? Девку туда же. живо!
В столовой Кларетта стояла на коленях, прижимала руками к груди Библию, истово молилась, беззвучно шевеля губами. Когда парни схватили ее под руки и поволокли по полу к разбитому окну гостиной, она закричала:
— Не надо! Я все деньги вам отдам! Много денег! Я так хочу жить!
Это были последние в этой жизни слова Кларетты…
Глава 39
Колодец
Беатриса сидела за учительским столом, рядом с другим волонтером «Корпуса Мира», тщедушным мальчишкой из Нового Орлеана. Все время, пока они присутствовали на экзамене по государственному устройству США в колледже этого города, расположенного в ста милях от Бхилаи, он хихикал невпопад, подмигивал ей, пытался коснуться под столом ее колен своими длинными, липкими от пота пальцами.
«Заигрывает, надеется соблазнить одинокую скучающую соплеменницу», лениво, без злости думала она. Брезгливо скривив губы в ответ на очередную ухмылку соотечественника, она встала из-за стола и подошла к окну.
— Что такое чистая демократия? — слышит Беатриса за своей спиной голос парня из Нового Орлеана.
— Чистая демократия, — бойко тараторит девичий голосок по-английски, почти без акцента, — это такая форма правления, при которой руководство всеми общественными делами находится в руках народа и народ сам устанавливает законы и налоги, решает вопросы войны и мира…
«Наше американское правительство!.. — скептически усмехается Беатриса. — Достопочтенный член конгресса Райт Патман совсем неплохо скомпилировал свою книженцию в виде тысячи и одного ответа на вопросы. С сорок восьмого года держится. и сколько изданий вышло. Вот бы у кого поучиться Тэдди Ласту…
Демос! И мы, да и другие мало-мальски цивилизованные варвары, на все лады твердим — народ, народа, народу, о народе. А я, когда мне говорят это слово, вспоминаю чикагскую бойню и покорно бредущее на смерть раскормленное стадо.
Народ! Есть люди, которые делают политику, и есть те, из кого и кем ее делают. Первых — единицы. Они — идолы. Их лица красуются на газетных и журнальных полосах, смотрят с экранов телевизоров, со стен рабочих кабинетов и заводских цехов. Они призывают с предвыборных транспарантов и значков, требуют, ведут войны. Они живут, в миллиардах умов, в миллиардах миллиардов изображений на камне, бумаге, стекле, полотне, металле.
А народ? Его изображают либо бастующим, либо воюющим. А у русских еще и ликующим…».
Беатриса вспомнила, как неделю назад Роберт Дайлинг выступил в Дели с лекцией о свободе, о демократии, об извечных и священных правах человека. Аудитория была избранная, строго ограниченная — дипломаты третьего мира, аккредитованные в Индии. Говорил он вдохновенно. Еще бы, лучший оратор всего Госдепартамента.
Беатриса улыбнулась: красавчик Роберт, умница Роберт, везунчик Роберт! Как она гордилась своей родиной, слушая его лекцию — ее институтами свободы, ее незыблемыми устоями…
Вот на вопросы отвечает последний экзаменующийся — юноша, одетый в богатые яркие одежды, с округлым женственным лицом и узеньким лбом:
— Билль о правах… Джефферсон… Адамс… Сдача генерала Ли Гранту… Линкольн… Тридцать второй президент… Коммунизм… Железный…
— Что же вы все-таки делаете сегодня вечером, Беатриса? — девушка увидела прямо перед собой угреватую улыбающуюся физиономию своего соотечественника, на его потном лице поблескивают стекла слишком больших очков, неестественно белые зубы.
«И зубы вставные. И глаза. И мозги. Сам плюгавенький, а вещи на нем и у него — большие. Укрыть за ними свою собственную незначительность хочет, что ли? И очки, и часы, и ручка… И портфель… в этот портфель его самого можно уложить!» Беатриса спокойно, молча разглядывала своего коллегу. А он не робел, не ежился под ее взглядом. Нет, он выжидал чего-то, как уже научился выжидать, ухаживая за девушками, зная, что внешностью он не вышел, — подходящего ли настроения, оплошности ли?
Парень переминался с ноги на ногу, заглядывал Беатрисе в глаза. «Кто ее знает, — думал он, — вдруг возьмет и треснет по физиономии!.. Глаз вроде бы потеплели чуть-чуть, а лицо все такое же холодное, надменное».
— Я занята. И сегодня, и завтра, и послезавтра, и, тем более, после-послезавтра, — проговорила Беатриса, выходя из комнаты.
Жара на улице еще не спала. Сев в свой двухместный спортивный «бьюик», она опустила верх и через минуту уже мчалась по главному шоссе, пересекавшему Индию с северо-запада на юго-восток, по направлению к видневшемуся вдали горному массиву. широкое, ровное, без крутых виражей. Встречных машин почти не было. Какое наслаждение лететь в удобной стальной коробке, которая беспрекословно повинуется твоему малейшему движению!