Право помнить
Шрифт:
Шаг. Поворот. Шаг. Поворот.
Она не смеет отвести взгляд. Не смеет разжать пальцы, напряженные до синевы жилок под побледневшей кожей. И она не ждет, что все это закончится.
Не ждет?
Еще чуть-чуть, и я получу на руки обморок. Пора останавливаться, тем более, мы уже на месте.
Анеке не сразу заметила, что ее отпустили, кажется, даже собиралась потребовать повторения танца, но золотые цветы вместо болота моих глаз быстро привели девушку в чувство.
– Какие они красивые...
Пожалуй. Ничего похожего в окрестных лугах не растет, значит, привезли откуда-то издалека. И платили за семена, клубни или луковицы таким же чистым золотом, как то, что сияло в лепестках с дюжину лет назад и продолжит сиять еще не один век. Если, конечно, никто не сподобится проложить сюда постоянную дорогу.
– Но я не могу взять с собой ни цветочка?
– Простите, сударыня, нет.
Она грустно вздохнула, приседая на землю, поближе к нетленной красоте.
– А можно...
– Трогать - пожалуйста. Вреда не будет.
Волнорез - особое место. Почему трещины пространства образуют иногда такие островки, точного объяснения нет, но свойства этих мест давно описаны. И настолько подробно, что знающие люди готовы щедро платить за прогулки вроде нашей нынешней. Вот только лоцманы обычно молчат о том, куда и как нужно двигаться, чтобы...
– Они живые!
Конечно. Все это - просто кусочек мира, вырванный из течения времени. Вечная весна в любое время года. С первого взгляда незаметно, особенно в окружении тлена и забвения, но земля под нашими ногами именно весенняя, а трава - едва освободившаяся из-под снега, а не свежая. Да, успела подсохнуть и чуть зазеленеть, но на той вершине, с которой мы спустились, травяной ковер уже налит соком под завязку.
На вершине, куда вдруг растерянно уставилась девушка.
– Юлика?
И правда, на холме видна женская фигура. Снизу не очень-то разглядишь, кто это, впрочем, моей спутнице явно виднее. С другой стороны, никому другому не пришло бы в голову идти за нами так открыто. Местные любители подглядывать наверняка следили за происходящим, но издали, и не высовываясь. Деревенской же дурочке правила не писаны: притащилась следом, а теперь собирается...
– Стой, где стоишь!
Вообще-то, повышать голос было почти бесполезно, так же, как и махать руками. Никакой звук не мог пролететь расстояние, только казавшееся небольшим, а на деле закрученное хитрыми кренделями.
– Тебе сюда нельзя!
Юлика или как ее там называли, все-таки остановилась. Видимо, пытаясь разглядеть мои жесты через рябь накатывающихся волн.
Пока на другом конце от наблюдателя все тихо и спокойно, воздух кажется прозрачным и кристально чистым, но любое малейшее движение грубо рушит эту иллюзию. Больше всего это похоже на струи дождя, текущие по стеклу: что-то через них просматривается, но вот что именно, можно только догадываться. Вот и девчонка, увязавшаяся за нами, видела пятна, зыбко меняющие свои очертания, а не людей. Поэтому, конечно же, раздумывала недолго.
– Стой, дура!
Я бы все равно не успел ничего сделать прежде, чем она наступила ногой в кромку прилива, но от горечи и грусти осознание неизбежного не спасало.
Волна, невидимая глазу, пока лижет давно опустевший берег, теперь угадывалась вполне ясно. Вот она проскользнула между щиколоток Юлики. Вот прянула обратно, обвивая, как плющом. Потянула, сбила с ног, потащила за собой, но не вбок, а растягивая и закручивая спиралью все, до чего смогла дотянуться. В том числе, и деревенскую дурочку.
Жутковато видеть, как комок чего-то плотного и имеющего четкую форму, вдруг начинает растекаться тонкой пленкой по воздуху, все шире и шире, искажая изначальные линии и черты. Он тянется, истончаясь и начиная пропускать сквозь себя свет, а потом лопается и разлетается брызгами, которые, впрочем, не достигают земли. Потому что волна всегда голодна и не выпускает ни одного кусочка жизни из своей пасти.
И все всегда проходит в полном безмолвии. Может, оно и к лучшему. Представляю, если бы к уже имеющемуся ужасу прибавить еще и душераздирающие вопли... А она уж точно кричала. От страха, боли и всего остального, что чувствовала в последние мгновения своей жизни. Так вот, если бы ко всему прочему нам пришлось бы еще и слушать...
Но крик все-таки раздался. Из уст Анеке. Прямо у меня за спиной.
Я повернулся, протягивая руку:
– Нечего нам тут больше делать, сударыня. Пойдемте-ка к до...
Она отшатнулась. Упала на землю. Поползла, ерзая задницей, стараясь оказаться как можно дальше от меня.
– Сударыня, вы бы не дурили. Вам ничего не угро...
Первый прыжок она сделала, еще будучи на четвереньках. Потом пустилась наутек уже ногами, задрав юбку чуть ли не под мышки.
В других обстоятельствах можно было бы полюбоваться на открывшийся вид, но за вторую, как выяснилось, тоже не блиставшую умом девицу я все-таки отвечал, хотя бы перед самим собой.
– Да постой ты!
Конечно, она неслась напрямик, потому что не могла помнить и понимать, зачем мы кружились в танце, спускаясь с холма. И конечно, как это всегда бывает, события предпочли идти самым дурным из возможных путей: Анеке юркнула под накатывающуюся волну.
В этом ей повезло, не спорю: в проходе между слоями извивающегося пространства вполне безопасно. Пока он не начнет сужаться. И вот этот момент хорошо поймать не только ершиком волос, вздыбившихся на твоем загривке, а еще и глазами. Во-первых, так привычнее и удобнее, а во-вторых - дает время на размышление.
Что ж, придется сощуриться. Изо всех сил.
Ничего приятного в размытом зрении нет. Скорее наоборот, даже подташнивать начинает. Зато мир становится похожим на свой собственный скелет, и завихрения волн различимы, как на ладони. Всего-то и остается, что...
А времени-то у меня и нету.
Ой-ой-ой.
Эх.
В них тоже можно плавать. Правда-правда. Они не такие плотные, как вода, но гребки все равно выносят тебя наверх или помогают скользнуть внутрь. И гораздо быстрее двигаться именно так, отталкиваясь от волн, а не убегая. Единственное, не стоит держать касание дольше удара сердца.