Чтение онлайн

Но Лорэн сказала, протянув к Кэрол раскрытую ладонь:

— Да нет, мне оно очень нравится. Когда-нибудь я подарю его Кэтрин. — И снова, пристально глядя на колечко, произнесла: — Оно такое прелестное, Кэрол.

Кэрол потом всегда радовалась, что Лорэн взяла кольцо.

Незадолго до рождения маленькой Джинни Тайлер читал проповедь на тему притчи «Тать в ночи». «Но это вы знаете: что если бы ведал добронравный хозяин того дома, в какую стражу сей тать придет к нему, он не потерпел бы, чтобы дом его был подкопан» [72] и закончил проповедь, как всегда, заверениями о всетерпеливейшей и вечной Господней любви. Когда они ехали домой, Лорэн повернулась к нему и легким тоном спросила:

— Тайлер, а ты и вправду веришь в то, что говоришь?

Неожиданно ворона так близко промелькнула перед лобовым стеклом, что Тайлер невольно пригнулся, поворачивая руль.

— Лорэн… — произнес он.

— Ладно, ладно, ладно. — Она махнула рукой. — Я вовсе не хочу вступать в долгую дискуссию о религии. — И добавила, когда они въехали на въездную аллею: — А вот и твоя мамаша, Господи помилуй!

Его мать привезла им подарок для будущего младенца.

— Евреи утверждают, — сказала Маргарет Кэски, — что подарок до рождения ребенка приносит несчастье. А я говорю: верьте в Господа и Он спасет. Ты не должен был родиться, — добавила она, кивнув в сторону Тайлера. — Но ты родился. Врачи говорили, что мои нервы не выдержат еще одной беременности. Однако, с Господней помощью, я это сделала. Я тебя родила.

— Да, вы его родили, — повторила Лорэн, неожиданно наклонившись и целуя свекровь. — Вы это сделали!

Тайлер отошел назад, дав женщинам войти в дом первыми; Кэтрин цеплялась за юбку Лорэн, напевая: «Мамичка бее-мина, мамичка бее-мина!»

Тайлер обернулся взглянуть на поля и холмы за ними. Стояла осень, и листья начинали сиять румянцем, словно щеки зардевшейся от смущения юной девушки.

— Тут у нас небольшой беспорядок, вам придется нас извинить, — извинилась Лорэн перед его матерью.

— Не о чем беспокоиться, — вмешался Тайлер. — Во время «кофейного часа» Джейн Уотсон сказала мне, что Общество взаимопомощи решило сделать нам подарок — Конни Хэтч в качестве экономки, на несколько дней в неделю, по утрам. Она начнет скоро, чтобы привыкнуть к дому, и потом еще проработает несколько недель, после рождения ребенка.

— Но я терпеть не могу экономок, — возразила Лорэн. — Они всюду суют свой нос.

— Это же подарок от церкви, Лорэн, — сказала Маргарет Кэски. — Вы не можете от него отказаться. Это было бы воспринято как очень недоброжелательный жест. — И она принялась составлять грязную посуду в раковину.

— Оставь, мама, это обойдется.

— Не хочу я, чтобы какая-то экономка совала нос в ящики наших комодов и столов! — воскликнула Лорэн и, повернувшись к свекрови: — А вас прошу оставить посуду в покое.

Маргарет Кэски вышла из кухни.

— Лорэн, — вступился Тайлер, — мама же просто пытается нам помочь. А Конни Хэтч вовсе не собирается совать свой нос в наши ящики.

— Знаешь что, Тайлер? — спросила его большепузая жена. — Ты просто агрессивно наивен.

Через две недели родилась Джинни Элеанор Кэски. Тайлер теперь и поверить не мог, что когда-то хотел сына.

— Лорэн, — сказал он, склоняясь над женой, чтобы ее поцеловать, — пусть у нас родится еще одна девочка. Пусть будут еще девочки, девочки, девочки!

Нескончаемый вихрь дел. Конни Хэтч приходила по утрам три раза в неделю, но в доме по-прежнему царил хаос. Дети, и пеленки, и бутылочки, и часто раздражавшаяся Лорэн. Однако Тайлер ощущал, как в нем возрастает зрелость. Они с Лорэн уже не дети. Они оба теперь несут ответственность за свою семью, сам он также несет ответственность за свою церковь. Он устало, но с глубокой искренностью возносил великую благодарность Господу. Общество взаимопомощи продлило услуги Конни Хэтч еще на несколько месяцев, и Тайлер каждое утро шел пешком в город, где сначала он молился наверху, в алтаре храма, а потом спускался в свой кабинет, куда порой заходил Скоги Гоуэн — поговорить о рыбной ловле.

А потом в одно совсем не прекрасное утро Лорэн позвонила, не понимая, где она находится.

Во время ее болезни Тайлер каждое воскресенье читал проповедь. Он стоял в храме на кафедре, в своем черном облачении, и проповедовал о великосердечии, о том, что надо проводить жизнь в служении другим, так чтобы и верующие, и неверующие могли чувствовать полную любви доброту и жить в Господней любви, принесенной нам Иисусом Христом. Он говорил о том, что следует воздавать хвалу Богу — всегда. Он пожимал руки прихожан после службы, благодаря тех, кто тихонько говорил ему, что постоянно упоминают Лорэн в своих молитвах. Если его прихожане раньше просто его любили, то теперь они считали его замечательным. «Посмотрите, как он стоит за кафедрой, такой прямой и сильный! — говорили они друг другу. — Разве это не поразительно?»

Но Тайлер не думал, что Лорэн умрет. А ему следовало бы об этом подумать. Его мать это понимала. Понимали это ее родители. Понимали доктора. Понимала сама Лорэн. Она издавала такие воющие звуки, что по ночам он давал ей успокоительные и болеутоляющие, которые приносил доктор. И он снова и снова повторял ей, что она не умрет. «Просто потому, что ты этого не хочешь?» Она кусала его руку, она выхватывала у него флакон с таблетками и пыталась проглотить сразу все, тогда ему приходилось держать ее лицом вниз и засовывать ей пальцы глубоко в рот, а она кусала эти пальцы… Когда Лорэн успокаивалась, он утирал ее лицо салфеткой и сидел рядом с ней, пока она спала, и августовский свет падал в окно. Тайлер был полон Тем Чувством. Господь был здесь, с ним, в этой комнате.

Просыпаясь, Лорэн наблюдала за ним.

Если в городе были люди, представлявшие себе, как священник держит в своих объятиях жену, шепча ей последние слова любви, они рисовали себе неверную картину. Лорэн отворачивалась, увидев его, и произносила слова, которые он никогда не мог забыть. Приезжали ее родители, и она велела им убираться вон. Она велела его матери держаться подальше от ее комнаты. Конни Хэтч отправили восвояси. Приехала Белл — забрать к себе детей. Тайлер сидел у кровати Лорэн, и, когда она отдыхала, его благодарность была неизмеримо огромна, но, когда она просыпалась и начинала обираться, [73] это становилось непереносимой мукой. Какое-то время казалось, что ей стало лучше: она снова могла сидеть, могла говорить. И ее яростные слова, обращенные к нему: «Знаешь, Тайлер, ты такой трус!» А потом — невозможное, невообразимое, совершенное им: когда она спала, Тайлер оставил флакон с таблетками рядом с ней, на кровати. Он спустился посидеть с матерью, прислушиваясь к малейшему движению наверху. Через несколько часов он медленно-медленно поднялся по застланной ковровой дорожкой лестнице. Его молодая жена была мертва.

«Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей… ибо грех мой всегда предо мною. Помилуй меня, Господи… ибо я в горести, иссохло от горести око мое, душа моя и утроба моя…» [74] В тот первый год Тайлер с нетерпением ждал прихода зимы, но, когда зима пришла, он обнаружил, что никакой разницы нет: Лорэн населяла и зиму. Когда выпал снег, он дал согласие присутствовать на многих заседаниях многих комитетов, и его дни проходили в поездках на машине: отвезти Кэтрин к тому или иному бебиситтеру, отправиться в тот или иной близлежащий городок на заседание. Иногда он приезжал на заседание, которое прошло накануне; он отправлял письмо, забыв наклеить марку, а когда оно возвращалось, он шел в амбар и швырял в стену молоток, а потом давал себе пощечину такой силы, что из глаз сыпались искры. По вечерам, когда дочь была уложена в постель, он надевал пальто и выходил на крыльцо выкурить трубку. «Господи, не скрывай лицо Твое от меня в дни горести моей… ибо я ем пепел как хлеб, и мешаю питье мое со слезами…» [75]