Предатели
Шрифт:
— Рэйн не имеет к этому никакого отношения. Отдай Александру, и мы просто уйдем. Вот так, в чем есть. Мне ничего не нужно. Забирай все.
— Я и так все забрал, — довольно пыжится Островский. — Или ты думала, что я ничего не знаю про твои счета, визы и… ту милу квартирку в Лондоне с видом на Темзу?
Внутри все холодеет.
Я изо всех сил пытаюсь держать себя в руках и не давать ему радоваться триумфу, но паника подступает к горлу, вызывая приступ удушья, словно меня укрыло волной и уже не всплыть. Дышу ртом, но легкие пусты. Они просто высохли и не могут удержать ни капли кислорода.
У меня была последняя надежда.
Та квартира, где мы с дочерью были бы недосягаемы для щупалец Островского, и где могли бы, наконец, перестать бояться и жить полной жизнью.
Я была уверена, что все люди, которые занимались этим делом — не один месяц, чтобы замести следы и отвести подозрение — верны мне до конца. Я, черт подери, платила им за закрытые рты!
Но в конечном счете, меня просто использовали.
Абсолютно все.
И даже Рэйн — мой несостоявшийся принц на белом коне и в сверкающих доспехах.
Ему я была нужна только чтобы в очередной раз насолить отцу.
Ни для чего больше.
Глава 44: Анфиса
— Просто скажи, где моя дочь, — уже наплевав на гордость, прошу я.
Если он хочет унижений взамен на Александру — я готова стоять на коленях, целовать ему обувь, позволить сделать с собой что угодно, только бы обнять свою малышку.
Островский думает, что она — дочь Рэйна.
Человека, которого готов был убить несмотря на то, что сам же был причиной его появления на свет.
Такого унижения он никогда не простит.
Марат стер с лица земли собственного брата только за то, что узнал об их с женой романе.
Что он сделает с девочкой, которая является живым напоминанием того, что его жена и собственный сын…
— Твоя маленькая грязная девчонка в безопасности, — милостиво говорит Островский. — Там, где она находится, о ней хорошо заботятся. Но.
Это «но» тяжелым грузом со всего размаху падает мне в живот, и я непроизвольно подгибаю колени. Шакал Островского рывком дергает мой локоть, почти до хруста. Как будто собирался не дать мне упасть, по потом раздумал и решил сломать руку.
Островский недовольно морщится.
Детина отступает.
Видимо, в планы хозяина пока не входит мое членовредительство. Для чего я нужна ему целая и невредимая, раз мне, хотя бы для проформы, не двинули пару раз в зубы и не сломали нос.
— Она будет в безопасности и дальше, Анфиса, если ты выполнишь пару моих условий.
— Что угодно, — без заминки отвечаю я.
Если Островский уже все равно все решил — это бессмысленно.
Но я не хочу давать ему ни единого шанса причинить вред моей малышке.
— Какое рвение. — Он как будто доволен, чего не скажешь по заметно нервничающей Алексе.
«Спорим, Островский не посвящал тебя в свои планы и сейчас ты точно так же прозреваешь, как и я?»
— Условие первое: ты остаешься моей женой.
Я киваю, абсолютно не задумываясь над тем, для чего ему это.
Алекс нервно теребит манжет черного рукава.
— Условие второе — ты не будешь видится с малолетним ублюдком. Никогда. Даже если напишешь ему точку в сообщении — я узнаю и тебе, и твоей маленькой грязной девчонке очень не поздоровиться.
— Хорошо, Марат, — снова без намека на размышления.
Думать тут не о чем — я согласна на все, это же очевидно.
— И условие последнее.
Он намеренно тянет время, чтобы насладиться моим отчаянием.
Я впервые так долго и не моргая смотрю в его глаза.
Не задумываясь бы предложила свою жизнь и свободу взамен на жизнь и свободу Капитошки, но, если меня не станет — она больше никому не будет нужна. Даже родной бабушке.
— Ты подпишешь вот это.
Я замечаю Диану только сейчас, когда она вдруг появляется «на арене» словно черт из табакерки, и протягивает мне пару листов.
Мне достаточно бегло пробежать взглядом по строкам, чтобы понять ужасный смысл их содержимого.
Это добровольный отказ от ребенка в пользу его отца — Марата Островского.
— Маленькая страховка на случай, если решишь сбежать. Намордник и ошейник.
— И толстая цепь, — продолжаю я, обессиленно роняя руки вдоль тела. — Марат, умоляю…
— Ты подпишешь это, блядь! — неожиданно взрывается он, и даже охрана за моей спиной делает пару шагов назад.
От ударной волны «Островский» отшатываются все.
Кроме меня.
Потому что держу в руках свой расстрельный приговор.
— Ты подпишешь это и ублюдочная девчонка будет моей! А ты будешь рядом до тех пор, пока будешь покорной. Поняла, сука?!
Я лишь на миг прикрываю глаза.
Потеряв право быть матерью Алексы, я, даже если случиться чудо и получится сбежать, не смогу вывезти ее из страны, не смогу спрятаться даже в этой, потому что буду… чужой женщиной для собственного ребенка.
А если не подпишу…
Взгляд у Марата очень «громкий».
Нет никакого «если»: либо я буду при ней в роли няньки, либо меня просто не будет.
И тогда Островский все равно получит мою Капитошку, как ее законный отец.
Но надежда все равно бьется во мне какой-то перепуганной птицей, которой уже вынесли приговор, но она, глупая, все равно пытается вырваться. Чирикает что-то через силу, кричит.
— Марат… — Я изо всех сил держусь, чтобы не впасть в истерику. — Александра — моя дочь. Зачем она тебе? Я никуда не убегу — ты же знаешь. Куда мне бежать, если ты все контролируешь? Каждый мой шаг у тебя на виду.