Предначертание
Шрифт:
– Ты его любила, Рэйчел?
– Кого?!
– Лайонела.
– Почему это важно тебе знать?
– Важно.
– Ты в самом деле не знаешь?
– Что?
– Не может быть, чтобы тебе не рассказали эту замечательную в своём роде сплетню.
– Я не слушаю сплетен.
– Конечно, – она улыбнулась. – Дорогой Джейк. Граф Дэйнборо был до такой степени погружён в свои окологеографические и околоисторические изыскания, что просто не сумел найти времени получить принадлежащее ему по праву – а именно, мою драгоценную девственность. Я рассталась с нею существенно позже, в гораздо более стеснённых и удручающих обстоятельствах. Неужели ни нашлось никого, кто с радостью поведал бы тебе об этом?!
– О, Господи, Рэйчел. Какой ужас.
– Ах, Джейк… Тогда… Как я могла любить то, чего нет?!. Мне казалось… Я ведь была ещё совсем ребёнком. Я просто ничего такого не чувствовала к нему, ни о какой любви даже и речи не было. Может быть, потом я бы полюбила его. Но тогда?! Тогда всё получилось иначе. А потом он уехал в экспедицию, и… Дальше ты знаешь. Потом эта история с наследством, с коллекцией…
– Какой коллекцией?
– У Лайонела была совершенно потрясающая коллекция икон. Из-за неё, я думаю, «Бристольский кредит» так расстарался. И не только икон…
– Драгоценности?
– Он был немного странным, Лайонел, – задумчиво проговорила Рэйчел. – Таким, знаешь… Он очень интересовался иконописным искусством, византийским и русским. Настоящее академическое собрание. Он с такой гордостью мне его демонстрировал… Жемчужиной этой коллекции была, разумеется, Одигитрия [56] Софийская…
– Звучит грандиозно, – Гурьев улыбнулся. – Если ты будешь так добра объяснить мне, что это на самом деле значит.
– Эта икона сохранялась в Софийском Соборе Киева. Была написана для главного иконостаса Софийского Собора в Константинополе, потом исчезла и была вновь чудесным образом обретена, кажется, в пятнадцатом веке. Уже в России. В Киеве. Её похитили накануне войны…
56
Одигитрия – иконографический тип Богородицы: Её изображение поясное, в рост или сидящей на троне, держащей Богомладенца Иисуса на левой руке.
– Ах, та самая, – Гурьев кивнул. – Я слышал эту легенду.
– Не знаю, легенда ли это, Джейк, – вздохнула, покачав головой, Рэйчел. – Теперь, после всего, что случилось… Она ведь почитается как чудотворная.
– Это я тоже слышал. Я далёк от мысли смеяться над этим, Рэйчел. Конечно, она чудотворная, потому что люди в это верят. Ничего удивительного.
А ведь это интересно, подумал Гурьев. Сначала – Казанская, уничтоженная каким-то несчастным идиотом. Японская война и смута пятого года. Потом – Софийская, Отечественная война и смута семнадцатого. Нет, нет, это не может быть так просто. Это гораздо сложнее, но… Как же это связано? И с чем? А главное, с кем?
– Как она попала к нему?
– Лайонел привёз её из Турции. Как она попала туда – мне, безусловно, неведомо. Она была записана какой-то мутью, Лайонел потратил немало средств на реставрацию. И был совершенно очарован ею. И я тоже. Изумительное письмо, краскам больше тысячи лет, а выглядят – как живые… Немыслимо. К нему просто паломничество русских было… – Рэйчел улыбнулась. – Мне кажется, он и ко мне относился, как к экземпляру в своём собрании.
– Как это? – удивился Гурьев.
– Он очень интересовался Православием. И христианством вообще. Всеми этими глупостями, о тамплиерах, катарах, альбигойцах… И воспринимал это всё как-то уж слишком серьёзно. И странно. Он не был, как я теперь понимаю, по-настоящему верующим. Коллекционером – да, но верующим… Но было что-то ещё. Я не очень понимаю, что, собственно… Здесь, в Британии, православных, кроме русских и греков, ну, ещё, вероятно, сербов, буквально единицы, а в свете – вообще, наверное, мы одни.
За это тебя и убили, дорогой сэр Лайонел, подумал Гурьев. Ты был слишком любопытен – но не обладал силой и знанием. Жаль, дружище. Право же, мне искренне жаль. И это опять связано странным образом с иконами. Почему бы не уничтожить её? Что за всем этим стоит, прах меня побери?
– Мама тоже относилась к вере с огромным трепетом. Папа… Ему было всё равно. Он легко согласился перейти в Православие, ему это было… неважно. Он считал это милым маминым капризом. У мамы в спальне висел целый иконостас. По-моему, Лайонел был страшно разочарован тем, что я не испытываю ни малейшего интереса ко всему этому.
– Почему?
– Потому что мамы и папы больше нет, – лицо Рэйчел затвердело. – Пусть слабые утешают себя сказками. Я не такая. Я делала и делаю это ради маминой памяти. И я должна поддерживать отца Даниила. Конечно, я его ужасно люблю. Ну, ты ведь сам всё видишь. Все русские, которые здесь… У них ведь ничего нет. Русский дом… Ты знаешь, на всё это требуются совершенно немыслимые деньги, – на стипендии, на помощь инвалидам, на школы. Почти всё, чем располагал Саблин, [57] потрачено. Конечно, я совсем немного могу. А Лайонел…
57
Е. В. Саблин – бывший секретарь посольства Российской Империи в Лондоне, ставший после смерти посла Набокова полномочным представителем русской диаспоры в Англии и пользовавшийся огромным авторитетом в британских политических кругах долгое время даже после официального признания СССР британским правительством.
– Ты считаешь, его гибель – исчезновение – связано с этой иконой?
– Мне говорили, будто Лайонел погиб из-за неё. Дескать, он должен был передать её церкви. Что-то в этом роде. И я не уверена теперь, что это такая уж полная чушь. Просто я не понимаю, для чего она им нужна. Ведь продать её невозможно.
– Почему?
– Есть бесценные вещи, Джейк. Полотна мастеров, например, которые просто никто не купит. Это невозможно, понимаешь? Нельзя повесить такую икону в гостиной и любоваться на неё за обедом для стимуляции пищеварения.
– Ты знаешь наверняка, что они не продали её?
– Да.
– Может быть, они её уничтожили?
– Джейк?! – изумлению Рэйчел не было предела. – Боже, да ведь это невообразимое варварство! Зачем?!?
– «Бристольский кредит» как-то связан с большевиками. А большевиков часто посещают весьма экстравагантные идеи.
– Я… ничего не знаю об этом.
– Всё это довольно странно, тебе не кажется?
– Всё это глупо, Джейк. Очень, очень глупо. Если бы Лайонел не уехал…
Возможно, он не случайно уехал, подумал Гурьев. Или его «уехали» – ещё менее случайно. Пока я ничего не стану говорить тебе об этом, моя девочка. Потом. Когда-нибудь. Кажется, очень скоро.
– Все мужчины всегда от меня уезжают, – Рэйчел тихонько засмеялась.
Наверное, это шутка такая английская, подумал Гурьев. Очень смешно. Обхохочешься.
– Перестань, Рэйчел.
– Я не хочу, чтобы ты уезжал.
– Я тоже не хочу этого, Рэйчел. Не надо сейчас, прошу тебя.
– Хорошо. Как скажешь. Пожалуйста, поцелуй меня ещё…
Так она и не сказала мне, с горечью подумал Гурьев. Не хочет вовлекать меня. Боится, что я испугаюсь. А вот этого просто не может быть, моя девочка.