Предпоследний герой
Шрифт:
– Виноват. Недосмотрел. Каюсь. Звонков – сотни. Редакция парализована. Конечно, народ злится. Вот кто-то и удружил, дал домашний номер. Но у тебя же теперь телефон нашего центра есть… Переправляла бы туда, да все дела. Что, сложно, что ли?
– Иди ужинать. – Холодно произнесла Настя.
Повернулась, расправила плечи и гордой павой проследовала в кухню. Пришлось плестись за ней. И с удивлением понимать, что запах фирменного семейного блюда – тушеной с мясом картошки – не вызывает у него ровным счетом никаких эмоций…
Сеня с трудом проглотил пару кусочков – мясо какое-то жилистое, не смогла, что ли, на рынке вырезки купить, денег он ей оставил достаточно! – и отложил вилку. Никакой кусок в горло не полезет, когда тебя буравят колючим ледяным взглядом…
– Настя, ну закрутился я… – голос, простуженный в бесконечных вылазках в море, звучал не извинительно, как, в общем, хотелось, а сипло. – Забыл тебе телефон оставить. («А вообще-то: могла бы и сама поинтересоваться. Спросить у мужа телефон его нового места работы»). Да мне и в голову не пришло! Откуда я знал, что они домой звонить начнут?! Я в редакции всем строгий наказ давал: сообщать только телефон кооператива.
Ее взгляд чуть потеплел. Но голос – по-прежнему звучал строго. И – снисходительно. Точно таким тоном она распекает Николеньку.
– Сеня! Ты что, совсем дурачок? Да плевать мне на то, что они узнали наш телефон! Позвонят и перестанут. Отвадим.
– А не отвадятся – я сам на телефонный узел схожу, – легкомысленно пообещал Сеня. – Напишу заявление, чтобы номер сменили.
– Да уж, сходишь ты. Там очередь надо с пяти утра занимать. – Фыркнула Настя.
Последняя фраза прозвучал так мило, так по-семейному, что Сеня не удержался – вышел из-за стола, обнял жену, зарылся лицом в ее волосы… А в Южнороссийске ему, оказывается, не хватало этих традиционных семейных посиделок – и даже перепалок!
Но Настя, оказывается, еще не успокоилась. Выскользнула из его объятий. Сказала твердо:
– Нет, Сеня. Потом!
Сеня неохотно отпустил ее. Спросил устало:
– Ну, что еще?
– Хотела поговорить. Про эту твою затею. Про «Катран-мед».
Он скривился:
– Слушай, давай потом поговорим, а? Устал я… Башка трещит.
На глазах у Насти выступили слезы:
– Ты что… совсем? Совсем ничего не понимаешь?
– Да! Не понимаю! Ну, возникла проблема. Нескладуха. Ну, позвонила тебе парочка наших пациентов. Ну, извини. Ну, решим мы вопрос. Еще-то что?!
Настя вдруг всхлипнула:
– Да мы о разных вещах говорим! Я вовсе не про звонки…
– А про что тогда?
Он правда не понимал. Голова не соображала. Весь предыдущий день он провел в море, вечер – в лаборатории, ночь – в самолете… А жена тут взялась ему загадки загадывать. «Догадайся, почему я рыдаю?»
– Настя, давай по-быстрому, – взмолился он. – А то я с ног валюсь!
– Мне просто… мне просто так их всех жалко! – прошептала Настя.
И у Сени сразу отлегло от сердца. А она продолжала:
– Знаешь, сколько мне народу звонит? Каждый день – человек по двадцать. И ведь не просто телефон спрашивают! Они все поговорить хотят. Рассказать. Посоветоваться. Излить душу. Знаешь, как тяжело их слушать?!
– А ты бы не слушала, – пожал плечами Сеня. – Твое дело – сказать номер медцентра, а консультации пусть Тау дает.
Настя пропустила его реплику мимо ушей – только нахмурилась. Продолжила:
– Знаешь, какой вопрос чаще всего задают? «Есть ли у нас надежда?»
– Ну и отвечала бы, что есть, – пожал плечами Сеня.
– Да? А когда больные с четвертой стадией звонят? Те, кому врачи дают две недели? У них в организме – уже ни клеточки живой не осталось!
– Все равно: надежда есть даже у них, – упрямо повторил Сеня. – Хотя за таких тяжелых мы стараемся не браться.
– Ой, ладно! Надежда у них есть… Человек уже фактически умер. Сгнил изнутри!
– Но Ирине… матери же твоей – помогло!
– Ей – помогло. Во-первых, потому что у нее все не так запущено было…
– Говорю же тебе: мы же принимаем только со второй или третьей стадией. А за «смертников» – явных «смертников» – не беремся.
– Дослушай же меня наконец, а? Ты ведь про рак, про канцер этот проклятый, и не читал ничего. Да что там – ты и дедову тетрадку тоже не читал! Так вот я тебе скажу. Случаи исцеления действительно бывают. Только один на миллион. А с катраном твоим – может быть, один на тысячу. Что на третьей стадии, что на второй…
– Я читал дедову тетрадку, – твердо возразил Сеня. – И дед пишет, что он брался за всех и на стадии не смотрел. И результаты по его контрольной группе достаточно высоки: полностью выздоравливает до половины пациентов. А еще у четверти – стойкая ремиссия.
– А ты знаешь, по каким признакам дед отбирал эту контрольную группу? Ты читал про ограничения по возрасту, например? А про то, что на некоторые типы опухолей ваш катран просто не действует?
– Не утрируй, – попросил Сеня. – Дед пишет, – он процитировал по памяти, – что «в отношении некоторых видов опухолей настой из катрана эффективен куда в меньшей степени».
– Вот! – торжествующе воскликнула Настя. – Вот! А секретарши ваши записывают всех. Только за самых тяжелых не берутся, чтобы не рисковать. Только тяжелые все равно просачиваются. Врут, медицинские заключения подделывают…
– Чего ты хочешь, Настя? – устало спросил Сеня.
– Да ничего я от тебя не хочу! – выкрикнула она. – А вот тебе скажу: этот кооператив ваш – преступление! Вы даете людям слепую надежду, они верят вам, бросают все, срываются в Москву… Надеются на чудо. А на что им еще надеяться? И не понимают, что одной надеждой – как и одной настойкой! – рак не вылечишь!
– Некоторых – мы вылечим, – твердо сказал Сеня. – Это я тебе обещаю.
– А остальные – умрут, – закончила она.
– Да, кто-то умрет, – признал Сеня. И представил, как в приемную медцентра врываются плачущие родственники и сквозь слезы кричат: «Но вы же обещали!» А он, пряча лицо, тычет им подписанную больными бумажку (текст составил опытный юрист): «Мы сознаем, что курс лечения, проведенный по назначению медицинского центра, не всегда приводит к положительному результату, и в случае его недостижения отказываемся от любых претензий в адрес медицинского центра».