Чтение онлайн

Этот поход стал частью семейного предания, но Илона, слушая рассказы о походе, так и не смогла для себя уяснить, что стали бы делать оба войска, подойдя к столице. Отец и тётя собрали около пятнадцати тысяч, но этого никак не хватило бы, чтобы осаждать такую огромную крепость как королевская резиденция. Возможно, дядя Илоны, Михай Силадьи, надеялся подкупить стражу, ведь резиденция имела несколько въездов, и если бы хоть один оказался случайно открыт, то пятнадцать тысяч вооружённых людей быстро завладели бы крепостью.

Наверное, король тоже подумал, что стража любит деньги, и потому испугался. А может, ему стали известны слова, сказанные Михаем перед строем объединённого войска:

– Пусть нас лишь пятнадцать тысяч, но мы всё те же, что и раньше. Мы всё те же, что год назад, когда одержали победу над самим султаном! Неужели мы отступим перед негодяями, которые год назад прятались от султана за нашими спинами!?

Михай говорил о том, что во время обороны Нандорфехервара лишь войска Гуньяди и Силадьи вместе с народным ополчением выступили против турок. Выступили и победили, в то время как войска других знатных семей Венгрии оставались в бездействии, а король, очень напуганный, бежал из страны задолго до прихода нехристей. Наверное, поэтому монарх, узнав, что войска Гуньяди и Силадьи выступили уже против него, снова бежал и снова сделал это заранее.

В тот день, когда армии, собранные отцом и тётей Илоны, объединились и приблизились к столице, короля там уже не оказалось. Он вместе с придворными и с Матьяшем, по-прежнему остававшимся королевским пленником, спешно уехал в Богемию - в Прагу.

Тётя Эржебет очень горевала и говорила всем:

– Я уже потеряла одного сына. Неужели потеряю и второго?

Дядя Михай утешал её, уверяя, что горевать рано:

– Мы вызволим его, вызволим, - но сам пока не знал, что делать.

Лишь отец Илоны радовался, хоть и втайне. Он радовался, что кровопролития не случилось, и решил поскорее устроить помолвку, пока не случилось ещё чего-нибудь, а младшей дочери ничего не рассказывал о семейных печалях и опасных делах.

Это молчание казалось правильным. Зачем "девочке" знать, что её старший кузен Ласло, которого она никогда не видела, казнён? Зачем ей знать, что её отец вместе с её дядей и тётей участвовали в бунте против короля? Совершенно незачем.

Илона узнала об этом только тогда, когда беглый король внезапно умер в Праге, а Матьяш остался там, потому что богемцы не захотели его отпускать просто так и потребовали выкуп в шестьдесят тысяч золотых. Михай и Эржебет Силадьи, посовещавшись, решили, что лучше заплатить, чем торговаться, хоть и не располагали нужной суммой, но тут подвернулись Понграцы из Липто. Дело сладилось, и вот тогда Илона узнала всё.

Ей сообщили не только про Матьяша, но и про Ласло, однако сделали это вовсе не потому, что желали посвятить во все подробности семейных дел. Просто настало время двенадцатилетней Илоне ехать в столицу, чтобы вступить в брак, а в столице она неизбежно встретилась бы со своей тётей Эржебет и, значит, должна была выразить соболезнования по поводу смерти Ласло. Только поэтому "девочке" всё и рассказали.

* * *

Буда - столица Венгерского королевства, огромная, шумная. Ещё до того, как вдали покажутся очертания крепости на холме, делалось ясно, что город близко, ведь тракт становился всё шире, а путников и повозок на нём виднелось всё больше.

Овдовевшая Илона, ехавшая в колымаге вместе со своей служанкой Йерне, из-за неприятного разговора невольно вспомнила, когда последний раз посещала Буду. Да, это было более пяти лет назад, по возвращении из Липто, то есть в тот раз Илона ехала по другому тракту - с севера, из Словакии.

А вот по этой дороге, по которой колымага громыхала сейчас, Илона последний раз ехала в Буду невообразимо давно - семнадцать лет назад. Тогда, когда пришлось впервые посетить столицу, чтобы вступить в брак, устроенный дядей, путь пролегал с запада, из Эрдели.

Несмотря на прошедшие годы, путешественница всё помнила, поэтому сейчас, в тёплый день мая, ей вспоминался декабрь. Ведь семнадцать лет назад она совершала поездку именно в декабре.

Сейчас, погожим майским днём, в просвете между красными парчовыми занавесками, прикрывавшими окно колымаги, виднелись пыльная дорога, копыта лошадей, колёса телег и кожаные башмаки путников. Но Илона мысленным взором видела не пыльные колеи, а колеи в рыхлом снегу.

Тогда, в далёком декабре она тоже сидела в колымаге, а окошки у той колымаги были совсем маленькие, но зато застеклённые, потому что зима выдалась холодная и снежная. Сквозь окошко виднелся лишь изъезженный тракт, но двенадцатилетняя Илона всё равно смотрела туда, потому что не хотела встречаться взглядом с матерью, сидевшей напротив.

Несмотря на хмурую погоду, мать пребывала в радостном настроении, а дочь не хотела лишний раз показывать, что не разделяет этой радости. Вот и оставалось смотреть либо в окошко, либо на свои руки, лежавшие поверх овчины, накинутой на колени для тепла.

Помнится, под ногами Илоны, обутыми в тёплые сапожки, тоже лежали овчинные шкуры. И ещё одну овчину, тулуп, то и дело набрасывала ей на плечи вездесущая Йерне, а Илона при всякой возможности стряхивала его, потому что в лисьей шубке и так казалось душно.

Все очень боялись, что Илона простудится в пути, ведь в те дни она, несомненно, была главной семейной драгоценностью. Её следовало беречь для свадьбы. Так и ехала эта драгоценность, всеми оберегаемая, и смотрела в окошко.

Помнится, она задумалась и не заметила, как изъезженная дорога сменилась брусчаткой Верхней Буды - крепости, расположенной на холме возле Дуная. Колымага некоторое время тащилась по мощёной улице, затем остановилась и, наконец, вкатилась в ворота большого дома, принадлежавшего дяде Михаю.

Теперь этот дом принадлежал отцу Илоны, потому что Михай умер, не оставив наследников, а семнадцать лет назад отец был там лишь гостем. Илона даже удивилась, когда отец, а не дядя, распахнул дверцу колымаги, улыбнулся, спросил путешественниц, хорошо ли те доехали, а затем повёл их через дворик в комнаты.