Чтение онлайн

— Марина… Я вот о чем думаю. Я не боюсь суда, тюрьмы. Честно! Не боюсь… В кафе этом, как-то помимо воли моей, прорвалось, а так — не боюсь. Стыжусь, да! Но не боюсь… Главное, Марина, — совесть, клянусь тебе. Это как боль. Ноющая. Постоянная. Не отпускает ни днем ни ночью. Чем бы ни занимался. Нет, не в суде дело. Это вам так кажется, что дело в суде, в наказании. И в тюрьме можно делом заняться — думать, например… А вот что с совестью? Она ведь не только срок отсидит со мной, но и выйдет оттуда… Когда-то существовали папские индульгенции. Папа не дурак был, понимал что почем…

— Кстати, — перебила Марина. — Никита-то наш и предложил тебе ту самую индульгенцию… Какую пользу может принести обществу в целом тот или иной человек. Разве это не индульгенция?

Глеб усмехнулся и закинул портфель за спину.

Из показаний свидетелей по делу № 30/74.

Свидетельница М. Кутайсова:

«…Возможно, мое поведение можно истолковать как эгоизм. Так это и было. Да. Я боялась его потерять. Я люблю его. И хотела видеть рядом с собой. Не просто видеть, а видеть спокойным, улыбающимся, понимаете? И я решила. Вероятно, это был не очень обдуманный поступок, под влиянием минуты. Но я пошла на это — я сообщила ему о дне похорон. Почему? Я решила: если он не явится, то со временем забудет все это, перешагнет. Иначе — душу его успокоит лишь наказание. Так я решила для себя. И для него…»

Этот двор после смерти матери Марина запомнила на всю жизнь. Тогда была весна, и черные стволы дубков прятались в широких неподвижных листьях. А дорожка, что вела от главной проходной до прозекторской, была засыпана мелким гравием. Теперь же, в последний осенний месяц, зеленовато-золотистые листья пооблетели, прикрыв собой гравий, и черные стволы выглядели обгорелыми.

К прозекторской вела еще и тропинка от дыры, проделанной в заборе. Ею обычно пользовались те, кто хотел проникнуть на территорию больницы без пропуска. Дыру регулярно заделывали, но с той же регулярностью она появлялась вновь…

Марине повезло. Сегодня дыра зияла во всем своем гостеприимстве. Миновав амбулаторию, Марина вышла к прозекторской с внутренней стороны. Двое молодых людей в накинутых поверх полушубков халатах стояли, прислонясь к перилам, и вместе читали толстую книгу. «Студенты», — подумала Марина и, обогнув левое крыло одноэтажного строения, сбавила шаг. Теперь надо действовать осмотрительней. Где-то здесь должна быть щитовая деревянная будка, а рядом с ней беседка, поросшая вьюнами.

Марина остановилась на углу и выглянула. У дверей прозекторской никого не было, можно незаметно проникнуть в беседку. Но в последний момент она передумала, — что, если и у Глеба возникнет мысль укрыться в беседке? Нет, встретиться с ним здесь она не должна. Ни в коем случае!

Марина зашла за беседку и присела на какой-то ящик за густой изгородью вьюнков. Она не совсем четко представляла смысл своих поступков… А что, если Глеб вообще не явится сюда?.. И чего ей хочется больше — чтобы он пришел сюда или не пришел? Временами она жалела о том, что затеяла все это…

Похороны назначены на пять часов. Сейчас без четверти. Все же странно, почему никого нет? Или все уже кончилось? Нет, нет, она прекрасно помнила, что в пять. Да и Глебу она сказала, что в пять. Впрочем, у этой бабы Лизы никого и не было, только что соседи по квартире.

Низко гудел в щитовой трансформатор, придавая одноэтажному желтому дому особенно зловещий вид и особую серьезность всему, что происходило за стеклами, наглухо окрашенными белой краской. А там, собственно, ничего и не происходило. Это было самое спокойное место в городе и на земле. Одно из самых спокойных…

Из глубины двора, пятясь, к прозекторской причаливал серый автобус с черно-красной полосой вдоль кузова. Остановился. Из кабины вылез шофер. Ткнул носком ботинка покрышку правого колеса, сплюнул, выругался.

На крыльцо вышли три человека. Женщину, мать Витьки, Марина сразу узнала. Мужчина с узким болезненным лицом, чем-то похожий на Витьку, с портфелем, видимо, его отец. Третий был пожилой, в темном служебном халате и в кепке, лихо сдвинутой на ухо.

— Что, Башлыков, опять тебя пригнали? — произнес он навстречу шоферу.

— К отпуску часы прихватываю, — ответил водитель. — Еще транспорт заказывали или как? — Он достал из кармана наряд и протянул пожилому на подпись.

— Хватит и твоей кареты. Почти вся процессия тут. — Мужчина кивнул на Витькиных родителей и, приложив листок к желтой стене, длинно и заковыристо подписался.

Шофер откинул заднюю дверцу, поправил коврик.

— Интересно, так и будем стоять? Чего ждать-то?

— А ты не понукай! — неожиданно разозлился мужчина в рабочем халате. — Ишь быстрый. Носильщиков ждем. Смылись куда-то.

— Набрали студентов! — Шофер достал оранжевый платок и громко высморкался. — Тяжело будет? — кивнул он в сторону прозекторской.

— Да ну! Еще б одного мужика. И сами б справились.

— Конечно, конечно. Я помогу! — встрепенулся отец Витьки и протянул жене портфель.

— Все равно, троих мало, — засомневался шофер. — Так-то божий одуванчик, а в покойниках вроде тяжесть появляется.

Шофер огляделся.

— Послушайте! Помогите, а? Гроб внести в фургон, — попросил он кого-то, стоявшего за автобусом.

К кому обратился шофер, Марина не видела, но она уже знала, кто там должен быть…

— Товарищ, я к вам обращаюсь, — повторил шофер и, очевидно, получив утвердительный кивок, произнес: — Вот спасибо!

Марина увидела Глеба. На нем был зеленый плащ. Шляпа. Марина не помнила, чтобы Глеб когда-нибудь носил шляпу. Поднимаясь вслед за шофером, Глеб повернулся спиной к беседке.

«Какая у него печальная спина, — вдруг подумала Марина. — Печальная и беспомощная. Ну зачем он сюда пришел, зачем? А все я! Это я ему сказала об этом…»

В дверях Глеб задержался. Рука его поползла по гладкому матовому стеклу. Казалось, он сейчас нащупает какое-нибудь препятствие и повернет обратно, уйдет. Ни на чем не задержавшись, рука его опустилась, вытянулась вдоль плаща. Глеб шагнул через порог.