Чтение онлайн

— Выкладывай, не тяни! — У Никиты был вид гончей: он уже учуял след, но не было команды, и он мучился.

— Ведь «страха»-то никакого у меня нет, Китыч! Стыд есть, стыд и… другое. Там вот, понимаешь, внутри, где вмонтирован в нас природой удивительно простой по механике агрегат, — Глеб ткнул пальцем в грудь, — он всегда отчаянно стучит, когда я вспоминаю ту ночь. Но не от страха, от другого, совести, что ли, не знаю… И никакой суд не избавит меня от этой муки…

— Врешь ты все, врешь! — Никита точно прыгнул навстречу Глебу. — Врешь! Ты так подобострастно улыбался, разговаривая со мной. Ты! Такой гордый, самоуверенный… Слишком ты боялся, что попал в зависимость от меня, от Алены, от Марины… Страх тебя заставляет так держать себя, страх!

Глеб покачал головой и проговорил печально и тихо:

— Возможно, так и было. Поначалу. А в дальнейшем…

И Глеб подумал: почему Никита не вспоминает вопросы, с которыми пристал к нему Глеб тогда, в детском саду? О жене Никиты, об их разводе. Вряд ли вопросы эти можно определить как подобострастные. Или Кит о них забыл? Нет! Он их не забудет никогда. Просто ему так хочется хотя бы маленькой победы над Глебом…

— Что, Кит, тебе хочется, чтобы я зависел от тебя? Алены, Марины, да? — усмехнулся Глеб.

— Мадам, не берите в голову всяких глупостей, как говорят в Одессе, — буркнул Никита. Он чувствовал, что краснеет, и отвернулся.

Глеб окинул взглядом комнату.

— Послушай, Кит. Может быть, твоя жена и не ушла от тебя? Может быть, она просто тут затерялась, в этом хаосе?

— На досуге поищу, — не оборачиваясь, сухо ответил Никита.

Из показаний свидетелей по делу № 30/74.

Свидетельница М. Кутайсова:

«…Меня угнетало чувство страшного одиночества. Я была посвящена в тайну близкого человека. Он доверился мне, надеясь в душе, что я чем-то могу помочь. Его беда стала моей бедой… Но я чувствовала себя, как мне казалось, гораздо безысходней его — мне-то довериться было некому. И мне нужен был союзник, советчик, который так же любил Глеба, как и я… Я не знала, как отнесется Глеб к тому, что я задумала, но это была единственная возможность уйти от одиночества. Я была уверена, что в итоге Глеб это поймет и простит».

Марина принялась листать альбом сначала. Фотографии на толстом картонном основании. С вензелями… Бабушка Глеба. Рядом таращил глаза над черными усами молодой человек в цилиндре — дед Глеба… Рядом с нарзанным орлом какие-то тетки с ватными плечами старомодных платьев, мужчины в белых рубашках с длинными рукавами и в широких плоских кепи. «Привет из Железноводска».

Марина украдкой взглянула на Зою Алексеевну. Та продолжала месить тесто.

— А это кто? — Марина протянула чью-то фотографию.

Зоя Алексеевна мельком взглянула.

— Не помню. Все не соберусь альбом привести в порядок.

Голос ее звучал ровно, бесцветно. Так же как и в момент, когда Марина представилась и сообщила, что ей надо дождаться Глеба. Временами у Марины возникала мысль, что надо бы расположить Зою Алексеевну. Но ей хватало сейчас забот и без этого. Глеб может явиться с минуты на минуту, хотя Марина и не знала, куда он исчез. На сколько она задержалась в суматохе у морга? Минуты на две-три, не больше. Потом она бросилась к больничной проходной, затем к остановке трамвая. Но Глеба нигде не было…

И дома его не оказалось. Зоя Алексеевна пропустила Марину в квартиру. В огромном зеркале, в коридоре, Марина видела настороженные и любопытные глаза матери Глеба. Зоя Алексеевна ей не понравилась.

— Знаете, я вас представляла немного иначе, — произнесла Марина, присаживаясь на диван.

— Добрее. — Зоя Алексеевна разгадала ее мысли.

Марина растерялась и улыбнулась.

Зоя Алексеевна неопределенно покачала головой и вдруг резко засмеялась. Достала из шкафа толстый фотоальбом, положила перед Мариной и ушла на кухню. Вскоре вернулась, держа глубокую миску с мукой, откинула край скатерти и молча принялась замешивать тесто.

«Странная, — думала Марина. — Наверняка перебралась сюда из кухни, чтобы занимать меня. И молчит».

— Не помню, положила соду или нет? — Зоя Алексеевна взглянула на коричневый пакетик.

— Положили. Я видела, — ответила Марина. — Я даже подумала, что многовато.

— Значит, положила. — И она продолжала месить.

Белое тесто сыто выдавливалось между пальцами. Лениво пузырилось и лопалось, выстреливая сухой мукой.

— А вот и я! — Марина встряхнула старой фотографией. — И Аленка. А это Кит! Глебка-то, Глебка! Уши как веер!

Старая детсадовская фотография. Пожелтевшая от плохой обработки, от времени. С оборванными углами.

— Так вы что, давно знаете Глеба? — Зоя Алексеевна подсыпала в тесто еще немного муки.

— Что вы! С пяти лет.

— Вот как? Что-то я вас не помню.

— Ну… просто мы с вами не встречались. Моя мама работала заведующей в этом детском саду.

Зоя Алексеевна вскинула голову, пытаясь отбросить упавшие на глаза волосы, руки были в тесте. Но не удалось, наоборот, прядь еще плотнее прикрыла глаз. Марина подобрала жесткий, едва начинающий седеть локон и завела его к виску. Пальцы ощутили прохладу влажного лба. Зоя Алексеевна улыбнулась. И стала чем-то неуловимо похожа на Глеба.

— Мариночка, если нетрудно, достаньте, пожалуйста, корицу. С верхней полки.

Она кивнула в сторону черной глянцевой груды ящичков, тумбочек и отделений, составляющих вместе старый буфет.

— Значит, это и есть знаменитый «булль»? — Марина похлопала ладонью по буфету. — Дедушкино наследство?

— Вы и это знаете? — улыбнулась вновь Зоя Алексеевна.

— О, я много чего знаю. — Марина нашла банку с корицей, отломила кусочек на свой вкус, растерла и добавила в тесто. — Вообще-то, все в этой комнате мне знакомо. Хоть ни разу тут и не была… А там вот комната Глеба, да? Только вот вас я представляла иначе. Думала, что вы ростом выше. Я почему-то решила, что Глеб должен ростом на вас походить.