Чтение онлайн

Какая тоска… Взгляд Морриса упал на затянутое паутиной распятие над дверью. Верный знак полного забвения гигиены – как телесной, так и духовной. Когда же наконец тирольский зануда даст знать, найдены ли письма в пальто? Надо понять, то ли бороться дальше, то ли сложить руки и отдаться на волю случая.

– Затем вы сочинили, – тянул Фендштейг тем же тусклым механическим голосом, что и при первой встрече, – повторяю, сочинили, и то лишь после трехнедельных раздумий, самое нелепое алиби. – Обратившись к тюремному психиатру, вы стали утверждать, что…

– Per favore, Colonnello, – перебил Моррис. – Прошу вас, полковник, эта тема слишком болезненна для меня. Я прекрасно помню, что сказал, и не надо больше об этом.

Фендштейг заколебался, но не подал виду, что согласен. Затем продолжил:

– Как бы то ни было, указанное постановление обязывает меня придерживаться полученной версии, пусть она и неправдоподобна, до тех пор, пока не будут найдены необходимые и достаточные доказательства ее ложности. Собственно говоря, чем слабей и абсурдней объяснение, тем лучше для следствия.

Он замолчал, так и не взглянув на Морриса, который пробормотал в наступившей тишине:

– Если б знать, что психиатр будет болтать об этом на каждом углу, ничего бы не стал рассказывать. Я-то полагал, любая беседа с врачами строго конфиденциальна.

Недоверие к его алиби явственно читалось на худом очкастом лице, насупленном над расшитым стоячим воротом полковничьего мундира. Моррис искренне счел такой подход неразумным. Он же предельно точно и достоверно описал то место, где перелез кладбищенскую стену, расположение надгробий и все прочее. Пусть думают, что хотят, но совершенно очевидно, что по крайней мере однажды он там лазил. А с чего бы, спрашивается, его туда повело, как не скорбеть над гробом возлюбленной, раз это можно было сделать в тот единственный вечер?

Похоронить Бобо именно там все еще казалось удачным решением.

– Как вам известно, – продолжал Фендштейг с тщательно отработанной неумолимостью в голосе, которая, однако же, производила на Морриса все меньше впечатления, – сразу после вашего освобождения городская полиция произвела арест двоих иностранцев, обвинив их, – как я считаю, ошибочно, – в убийстве вашего партнера и назначив безотлагательный судебный процесс на основании достаточно сомнительных косвенных доказательств.

Копируя официальный тон собеседника, Моррис заметил:

– Этим людям я всячески старался помочь, а они отплатили за добро тем, что занимались в рабочее время содомизмом. За что мой партнер их и уволил, по-моему, совершенно справедливо. И тем самым дал веский повод разделаться с беднягой. На миг он позабыл, высказывал ли уже это Фендштейгу (или то был Марангони?), или же говорил нечто другое, возможно, даже противоречащее нынешней версии. Он – вызывающе глянул на полковника, вновь погруженного в созерцание пальцев.

– Учитывая их нравы, не буду изумлен, окажись они преступниками, – нервно произнес Моррис.

Затянувшееся молчание карабинера приобрело зловещий оттенок.

– Люди такого пошиба, – продолжал Моррис, – способны продать вам из-под полы видеокамеру, которая на поверку оказывается кирпичом или деревяшкой. Представляете? Пришли вы домой, открываете коробку, а оттуда валится кирпич и разбивает дорогой пол. Так они предают доверие тех, кто старался облегчить им жизнь.

Неплохо слегка окрасить нервозность праведным гневом. Мгновение Моррис наслаждался, воображая себя хамелеоном, то и дело ускользающим от ослабшей хватки озадаченного противника.

– Это называется кусать кормящую руку, – заключил он тоном непререкаемой правоты.

Полковник наконец взглянул на него. Он взвешивал ответ.

– Что касается характера убогих, синьор Дакфорс, тут смысла нет гадать. Вполне допускаю, что ваше мнение о них соответствует истине. Тем не менее имеется еще один любопытный факт. И меня гораздо больше интересует именно он. Стоило полиции арестовать этих двоих, как мы, точнее, семья Тревизанов, получила пренеприятнейшее письмо, которое вам только что показывала синьора Позенато. Послание, я бы сказал, совпадает по стилю и содержанию с первым из писем о выкупе, полученных Тревизанами около двух лет назад, когда похитили их младшую дочь Массимину. Как вы это можете объяснить, синьор Дакфорс?

Синьор объяснить никак не мог – хотя очень бы хотел, – а потому просто молча смотрел на карабинера. Через щель в ширме он заметил темнолицего гнома, катящего тележку через палату, и окликнул:

– Привет, Дионизио, как жизнь?

– Чао, – отозвался тот, – круглый порядок!

– Увидимся позже, – сказал Моррис и добавил, будто это пришло в голову только что: – Я тут вспомнил, один мой знакомый содержит отель в Шеперд-Буше, может, тебе стоит обратиться к нему?

– Ух ты, здорово! Benissimo!

Будь только зубы поприличней, улыбку Дионизио, просунувшего голову за ширму, можно было бы назвать ослепительной. Карабинер, наоборот, нахмурился, но его суровость скорее походила на ребячью гримасу задетого самолюбия.

– Прошу прощения, полковник, приходится цацкаться с больничным персоналом, если желаешь получать приличный уход.

Однако на Фендштейга это впечатления не произвело. Он, как ни в чем ни бывало, продолжал:

– Теперь, синьор Дакфорс, буду признателен, если вы сумеете объяснить, почему письмо пришло спустя три дня после ареста эмигрантов – не раньше и не позже. Впрочем, позже, насколько я понимаю, оно прийти просто не могло: отправитель воспользовался самым быстрым видом доставки, экспресс-почтой.

Моррис счел уместным возмутиться.

– Полковник, уж если вы не разобрались, то что говорить обо мне. К тому же я почти целую неделю провел в больнице.

– О, я-то как раз вполне способен найти объяснение, – к Фендштейгу вернулось самообладание. – Я просто надеялся, что вы сэкономите мне время и усилия.

– Что ж, очень жаль, но придется вас разочаровать. – Теперь уже Моррис должен был во что бы то стало казаться невозмутимым. Ставкой была его жизнь. Что же имел в виду полковник, сказав, что может все объяснить?