Про это
Шрифт:
Просветление мира
Застыли докладчики всех заседаний, не могут закончить начатый жест. Как были,
рот разинув,
сюда они смотрят на рождество из рождеств. Им видима жизнь
от дрязг и до дрязг. Дом их
единая будняя тина. Будто в себя,
в меня смотрясь, ждали
смертельной любви поединок. Окаменели сиренные рокоты. Колес и шагов суматоха не вертит. Лишь поле дуэли
да время-доктор с бескрайним бинтом исцеляющей смерти. Москва
за Москвой поля примолкли. Моря
за морями горы стройны. Вселенная
вся
как будто в бинокле, в огромном бинокле (с другой стороны). Горизонт распрямился
ровно-ровно. Тесьма.
Натянут бечевкой тугой. Край один
я в моей комнате, ты в своей комнате - край другой. А между
такая,
какая не снится, какая-то гордая белой обновой, через вселенную
легла Мясницкая миниатюрой кости слоновой. Ясность.
Прозрачнейшей ясностью пытка. В Мясницкой
деталью искуснейшей выточки кабель
тонюсенький
ну, просто нитка! И всe
вот на этой вот держится ниточке.
Дуэль
Раз!
Трубку наводят.
Надежду брось.
Два!
Как раз остановилась,
не дрогнув,
между моих
мольбой обволокнутых глаз. Хочется крикнуть медлительной бабе: - Чего задаетесь?
Стоите Дантесом. Скорей,
скорей просверлите сквозь кабель пулей
любого яда и веса.Страшнее пуль
оттуда
сюда вот, кухаркой оброненное между зевот, проглоченным кроликом в брюхе удава по кабелю,
вижу,
слово ползет. Страшнее слов
из древнейшей древности, где самку клыком добывали люди еще, ползло
из шнура
скребущейся ревности времен троглодитских тогдашнее чудище. А может быть...
Наверное, может! Никто в телефон не лез и не лезет, нет никакой троглодичьей рожи. Сам в телефоне.
Зеркалюсь в железе. Возьми и пиши ему ВЦИК циркуляры! Пойди - эту правильность с Эрфуртской
сверь! Сквозь первое горе
бессмысленный,
ярый, мозг поборов,
проскребается зверь.
Что может сделаться с человеком
Красивый вид.
Товарищи!
Взвесьте! В Париж гастролировать едущий летом, поэт,
почтенный сотрудник "Известий", царапает стул когтем из штиблета. Вчера человек
единым махом клыками свой размедведил вид я! Косматый.
Шерстью свисает рубаха. Тоже туда ж!?
В телефоны бабахать!? К своим пошел!
В моря ледовитые!
Размедвеженье
Медведем,
когда он смертельно сердится, на телефон
грудь
на врага тяну. А сердце глубже уходит в рогатину! Течет.
Ручьища красной меди. Рычанье и кровь.
Лакай, темнота! Не знаю,
плачут ли,
нет медведи, но если плачут,
то именно так. То именно так:
без сочувственной фальши скулят,
заливаясь ущельной длиной. И именно так их медвежий Бальшин, скуленьем разбужен, ворчит за стеной. Вот так медведи именно могут: недвижно,
задравши морду,
как те, повыть,
извыться
и лечь в берлогу, царапая логово в двадцать когтей. Сорвался лист.
Обвал.
Беспокоит. Винтовки-шишки
не грохнули б враз. Ему лишь взмедведиться может такое сквозь слезы и шерсть, бахромящую глаз.
* * * * *
Протекающая комната
Кровать.
Железки.
Барахло одеяло. Лежит в железках.
Тихо.
Вяло. Трепет пришел.
Пошел по железкам. Простынь постельная треплется плеском. Вода лизнула холодом ногу. Откуда вода?
Почему много? Сам наплакал.
Плакса.
Слякоть. Неправда
столько нельзя наплакать. Чертова ванна!
Вода за диваном. Под столом,
за шкафом вода. С дивана,
сдвинут воды задеваньем, в окно проплыл чемодан. Камин...
Окурок...
Сам кинул. Пойти потушить.
Петушится.
Страх. Куда?
К какому такому камину? Верста.
За верстою берег в кострах. Размыло все,
даже запах капустный с кухни
всегдашний,
приторно сладкий. Река.
Вдали берега.
Как пусто! Как ветер воет вдогонку с Ладоги! Река.
Большая река.
Холодина. Рябит река.
Я в середине. Белым медведем
взлез на льдину, плыву на своей подушке-льдине. Бегут берега,
за видом вид. Подо мной подушки лед. С Ладоги дует.
Вода бежит. Летит подушка-плот. Плыву.
Лихорадюсь на льдине-подушке. Одно ощущенье водой не вымыто: я должен
не то под кроватные дужки, не то
под мостом проплыть под каким-то. Были вот так же:
ветер да я. Эта река!..
Не эта.
Иная. Нет, не иная!
Было
стоял. Было - блестело.
Теперь вспоминаю. Мысль растет.
Не справлюсь я с нею. Назад!
Вода не выпустит плот. Видней и видней...
Ясней и яснее... Теперь неизбежно...
Он будет!
Он вот!!!
Человек из-за 7-ми лет
Волны устои стальные моют. Недвижный,
страшный,
упершись в бока столицы,
в отчаянье созданной мною, стоит
на своих стоэтажных быках. Небо воздушными скрепами вышил. Из вод феерией стали восстал. Глаза подымаю выше,