Про это, Маяковский Владимир Владимирович

Про это

на обложку

Маяковский Владимир Владимирович

Шрифт:

гусар! Понюхай порох,

свинец пистолетный. Рубаху враспашку!

Не празднуй труса!

Последняя смерть

Хлеще ливня,

грома бодрей, бровь к брови,

ровненько, со всех винтовок,

со всех батарей, с каждого маузера и браунинга, с сотни шагов,

с десяти,

с двух, в упор

за зарядом заряд. Станут, чтоб перевесть дух, и снова свинцом сорят. Конец ему!

В сердце свинец! Чтоб не было даже дрожи! В конце концов

всему конец. Дрожи конец тоже.

То, что осталось

Окончилась бойня.

Веселье клокочет. Смакуя детали, разлезлись шажком. Лишь на Кремле

поэтовы клочья сияли по ветру красным флажком. Да небо

по-прежнему

лирикой звездится. Глядит

в удивленье небесная звездь затрубадурила Большая Медведица. Зачем?

В королевы поэтов пролезть? Большая,

неси по векам-Араратам сквозь небо потопа

ковчегом-ковшом! С борта

звездолетом

медведьинским братом горланю стихи мирозданию в шум, Скоро!

Скоро!

Скоро! В пространство!

Пристальней! Солнце блестит горы. Дни улыбаются с пристани.

* * * * *

ПРОШЕНИЕ НА ИМЯ......

Прошу вас, товарищ химик,

заполните сами!

Пристает ковчег.

Сюда лучами! Пристань.

Эй!

Кидай канат ко мне! И сейчас же

ощутил плечами тяжесть подоконничьих камней. Солнце

ночь потопа высушило жаром. У окна

в жару встречаю день я. Только с глобуса - гора Килиманджаро. Только с карты африканской - Кения. Голой головою глобус. Я над глобусом

от горя горблюсь. Мир

хотел бы

в этой груде горя настоящие облапить груди-горы. Чтобы с полюсов

по всем жильям лаву раскатил, горящ и каменист, так хотел бы разрыдаться я, медведь-коммунист. Столбовой отец мой

дворянин, кожа на моих руках тонка. Может,

я стихами выхлебаю дни, и не увидав токарного станка. Но дыханием моим,

сердцебиеньем,

голосом, каждым острием вздыбленного в ужас

волоса, дырами ноздрей,

гвоздями глаз, зубом, исскрежещенным в звериный лязг, ежью кожи,

гнева брови сборами, триллионом пор,

дословно

всеми порами в осень,

в зиму,

в весну,

в лето, в день,

в сон не приемлю,

ненавижу это все. Все,

что в нас

ушедшим рабьим вбито, все,

что мелочинным роем оседало

и осело бытом даже в нашем

краснофлагом строе. Я не доставлю радости видеть,

что сам от заряда стих. За мной не скоро потянете об упокой его душу таланте. Меня

из-за угла

ножом можно. Дантесам в мой не целить лоб. Четырежды состарюсь - четырежды омоложенный, до гроба добраться чтоб. Где б ни умер,

умру поя. В какой трущобе ни лягу, знаю

достоин лежать я с легшими под красным флагом. Но за что ни лечь

смерть есть смерть. Страшно - не любить,

ужас - не сметь. За всех - пуля,

за всех - нож. А мне когда?

А мне-то что ж? В детстве, может,

на самом дне, десять найду

сносных дней. А то, что другим?!

Для меня б этого! Этого нет.

Видите

нет его! Верить бы в загробь!

Легко прогулку пробную. Стоит

только руку протянуть пуля

мигом

в жизнь загробную начертит гремящий путь. Что мне делать,

если я

вовсю, всей сердечной мерою, в жизнь сию, сей

мир

верил,

верую.

Вера

Пусть во что хотите жданья удлинятся вижу ясно,

ясно до галлюцинаций. До того,

что кажется

вот только с этой рифмой

развяжись, и вбежишь

по строчке

в изумительную жизнь. Мне ли спрашивать

да эта ли?

Да та ли?! Вижу,

вижу ясно, до деталей. Воздух в воздух,

будто камень в камень, недоступная для тленов и прошений, рассиявшись,

высится веками мастерская человечьих воскрешений. Вот он,

большелобый

тихий химик, перед опытом наморщил лоб. Книга

"Вся земля",

выискивает имя. Век двадцатый.

Воскресить кого б?
– Маяковский вот...

Поищем ярче лица недостаточно поэт красив.Крикну я

вот с этой,

с нынешней страницы: - Не листай страницы!

Воскреси!

Надежда

Сердце мне вложи!

Кровищу

до последних жил. в череп мысль вдолби!

Я свое, земное, не дожил, на земле

свое не долюбил. Был я сажень ростом.

А на что мне сажень? Для таких работ годна и тля. Перышком скрипел я, в комнатенку всажен, вплющился очками в комнатный футляр. Что хотите, буду делать даром чистить,

мыть,

стеречь,

мотаться,

месть. Я могу служить у вас

хотя б швейцаром. Швейцары у вас есть? Был я весел

толк веселым есть ли, если горе наше непролазно? Нынче

обнажают зубы если, только чтоб хватить,

чтоб

лязгнуть. Мало ль что бывает

тяжесть

или горе... Позовите!

Пригодится шутка дурья. Я шарадами гипербол,