Про Иону
Шрифт:
Дома он развернул ряднинку, осмотрел безмен со всех сторон на свету — точно, его безмен. Поставил на балкон, замаскировал ветошью, чтоб жена не враз обнаружила, — и успокоился.
Приехали дети с внуками, погостили целый месяц.
Потом месяца два Марк Михайлович с женой от гостей отходили — все-таки нагрузка, хоть радость.
Жена Марка Михайловича говорила соседкам:
— Как дети с внуками приехали — дак ни одной таблеточки не попросил! Вы подумайте — ни одной! И смеется, и шутит, и не бурчит. А то как сыч. Ой, как хочется, шоб дети чаще приезжали. То ж совсем другая жизнь!
Но дело было не в детях. И не во внуках. Каждое утро и каждый вечер он потихоньку выходил на балкон, отворачивал край маскировочной тряпки и смотрел на безмен, словно не веря, что пропажа снова дома.
Прошел год. Может быть, самый лучший год из последних десятилетий Марка Михайловича и Раисы Моисеевны.
Марк Михайлович поздоровел, даже характер смягчился. Неожиданно он заявил жене:
— Вот принято считать, что старость не радость. А почему укрепилось такое ошибочное мнение? Нам с тобой — разве плохо? Живем в тепле, в достатке, слава Богу, дети нас помнят, помогают. Ну, старые мы. Но живем и будем жить, сколько положено. И нечего паникерские слухи распускать. Правильно я говорю?
— Правильно. Ты всегда говоришь правильно, — со значением ответила жена, но Марк Михайлович, против своего обыкновения, сделал вид, что не уловил иронии. И к обеду купил жене ее любимое пирожное — «вокзальное».
Перед самой зимой жена затеяла уборку на балконе и обнаружила безмен.
— А ты ж говорил, кто-то его забрал? Да кому он нужен, кроме тебя! Тоже мне, неразменный рубль. Ты б его почистил. Раз не выкинули. Спрятал, называется. Дитя малое.
Марк Михайлович и сам уже недоумевал, почему прятал безмен, почему раньше никогда его не чистил, как полагается. Так, тряпочкой по верхам обмахнет — и ладно. Непорядок.
Он решил вычистить безмен до блеска, насколько это возможно после шестидесяти лет эксплуатации. Купил дорогую импортную пасту и принялся за дело. Целый день просидел, не обедал, не ужинал. При электрическом свете работать было неудобно, но Марк Михайлович постановил завершить работу, пусть сидеть придется хоть до утра.
Ночью жена встала и пришла на кухню — гнать мужа спать.
Марк Михайлович протянул ей безмен — в некоторых местах металл очистился совершенно, кое-где оставались ржавчина и грязь, но общее впечатление хорошее.
Жена взяла безмен в руки и сказала то, что говорила все годы их совместной жизни:
— Ой, тяжеленный, убить можно!
Марк Михайлович торжествовал:
— Сказал — дочищу, и дочистил! Ты посмотри, каждая рисочка на делениях видна, ни на граммулечку не ошибесся!
Жена пристально рассматривала станину, водя пальцем по металлу.
— А это что, Марик? Разве ты его таки подписал? — На самом краю станины, возле цифры 10 по килограммовой шкале, четко проступали инициалы, тонко, хоть и неглубоко процарапанные кем-то и когда-то. Совершенно чужие буквы «ЛП».
Марк Михайлович застыл, будто окаменел:
— Дай посмотрю…
Смотрел долго, подносил ближе к свету, принес из комнаты настольную лампу, снял абажур и опять смотрел, щупал пальцами бороздки со следами белой пасты. Деваться оказалось некуда.
— Рая, это чужой безмен…
Марк Михайлович аккуратно поставил безмен в угол и молча направился в спальню. Лег на кровать и попросил вызвать скорую.
Скорая приехала быстро и вколола все, что надо.
«Вы должны понять, возраст, ничего не сделаешь, — равнодушно посочувствовала фельдшерица. — Звоните, если что».
— Если что? — переспросила Раиса Моисеевна.
— Если то… — ответила фельдшерица и аккуратно прикрыла входную дверь.
ПОТЕРЯ
Из больницы бабу Башеву встречали с почестями — второе подозрение на инфаркт, не шутки. Причем угодила она под капельницу в самые октябрьские, когда врачи не очень-то приветствуют.
Обошлось — значит, жить до ста лет. Теперь ей девяносто один, осталось девять. Подсчеты провела сама Башева и осталась довольна.
В дом ступила своими ногами, хотя правнук хотел внести ее на стуле, несмотря на бабины несчетные пуды. Башева отказалась, заявив, что не намерена и дальше затруднять родственников.
Башеве вручили новый телефон — трубка без провода, чтобы всегда можно было рядом с собой держать. Объяснили, как и что нажимать, провели пробный звонок и распрощались до новых встреч, слава Богу.
Башева, закрыв дверь на замки, поплелась в спальню, улеглась на разобранную постель (и тут позаботились! — умилилась она) и уснула, счастливая.
Проснулась ночью. Тикали часы на батарейках, и тиканье их было неправильным, нечетким — с подскоком. Это сердило Башеву уже лет двадцать. Но подарок есть подарок.
Башева включила свет и встала. Прошла по квартире, вглядываясь в углы, поднимая глаза к потолку. Ничего ее уже не осталось: рассыпалось, растрескалось, разбилось, перегорело. Всё — подарки. Вот — часы, вот — лампа, вот — стол. В серванте — посуда. Одежда в шкафу — все дареное, от чистого сердца, конечно, дети, внуки, правнуки. Ни один праздник не забывают. Не говоря уж про деньги и продукты — и без праздников приносят, как положено. Заслужила.
Башева вернулась в спальню, но решила проверить, выключила ли свет в туалете. Проверила. Зачем-то, раз уж оказалась поблизости, раскрыла дверь кладовки. И обмерла.
Кладовка оказалась совершенно пуста. Голые полки.
Башева схватилась за голову и закричала.
Медленно осела на пол — не упала только потому, что места в коридоре не хватило для падения — ее тело заполнило пространство между стенами.
Башева просидела в полузабытьи до рассвета.
Наконец откуда-то взялись силы — стала на четвереньки и поползла к телефону — в спальню. Держа в руках трубку, силилась вспомнить, как набирать цифры, на какую кнопку жать, а на какую не жать. Не вспомнила и в отчаянии повалилась ничком на пол.