Чтение онлайн

Как он приезжал сюда, как собирал рабочих где-то в лесу, уже никто из деповских не помнит. До позапрошлого года, правда, был один старик, но его случайно зарезало поездом - в буран переходил пути. И еще какой-то дед был, но жил он с самого переворота в Анжеро-Судженске. Наши ездили приглашать его на переноску Камня, однако он болел и не мог подняться.

Про Великого Гражданина я все знаю - как он рос без отца-матери и сколько за свою жизнь всяких дел переворочал. Горел жарким огнем, и не было никого счастливее его. Будто вобрал он в себя всю силу, ум и красоту русского человека, и лучилась эта благодать на всех, а ему самому ничего не надо было. Деповские часто его вспоминают. Человек, говорят, был. И еще говорят, будто Сталина он бы тогда заменил, если б его не убили, но это уж я не знаю, правда ли, нет.

Раньше в депо мы ходили мимо кузнечного цеха, и памятный Камень был на виду. Я ни разу не видел, чтоб за ним ухаживали, но стоило только насыпаться изгари или нарасти зеленой плесени, как смотришь - на другой день буквы снова горят. Ночью к ним лазили с наждачной шкуркой, что ли...

Работы с Камнем всем не хватило, и многие просто наблюдали со стороны. Наши знакомые были тут же. Инженер Жердей командовал, когда заводили тросы и крутили лебедку, а Глухарь не спускал глаз с Камня, вздрагивал, будто боялся, что мы его поколем. Поодаль стояла и Клава Иванова, тревожно оглядывалась, чего-то ждала.

Еще утром я заметил в ней что-то новое. Пригляделся. Оказывается - косу срезала. Вот уж головы-то нет на плечах! Сразу будто убыло ее. И как только она не пожалела такую редкую по нынешним временам красоту! Целый день мне было не по себе, ровно чего потерял.

Перед обедом приходил в механический Глухарь. Он постоял у моего станка, ничего не сказал, пошел на сверловку. Клава даже не ответила на приветствие старика.

– Как сын, Клавдея?
– громко спросил Глухарь.
– Прибавляет в весе? А? Сколько он сейчас важит?

Клава меняла в шпинделе сверло и будто не замечала блокнота, что положил на станину Глухарь.

– Ты его Андреем назвала, что ли?
– гудел старик; Клаве было жалко его, однако она не могла сейчас ни с кем говорить.
– Хорошее имя! Ты бы пригласила как-нибудь поглядеть на него. Завтра вечером я застану тебя? А, дочка? Я зайду, пожалуй, в воскресенье вечером?

Клава отрицательно покачала головой, включила станок. Старик постоял минуту подле, крякнул и отошел, виновато ссутулившись.

Но почему она после работы не пошла за сыном? Только потом я узнал, что произошло вечером. Ни за что бы не допустил, если б предупредили.

После субботника заседала наша комсомолия. Клава на комитете никогда не бывала. С прошлого года помнила одно общее собрание, а потом не ходила из-за ребенка. Народу тогда пришло немного, зато говорили много. Обсуждали, как перестраивать депо, и с такими подробностями, будто собрались сплошные инженеры. Клава постепенно потеряла нить разговора, и ей казалось, что не только она ничего не понимает, но и те, кто выступал, не понимают друг друга и даже самих себя. Один раз только кто-то помянул ее как хорошую станочницу, она встрепенулась, немного послушала, а потом опять задремала.

Сейчас ее пригласили по моральному вопросу. В комнате было свежо, никто не курил, и люди были неизвестные - наверно, из других цехов, из конторы, да машинисты, самые главные деповские работники. Меж больших серьезных парней сидели две девушки. Клава с радостью отметила, что это ее бывшие соседки по комнате. Некурящая рассматривала Клаву любопытными и чужими глазами, а другая - хорошая-то - сидела потупясь и волновалась вроде. Это ей подруга досаждала насчет инженера, а она уходила от приставаний в коридор.

Клаву попросили рассказать обо всем, а она не знала, что надо рассказывать. И зачем это, если все заранее считают ее такой.

– Косу срезала, - уныло сказал секретарь, когда понял, что Клава намерена отмолчаться. Для нашего секретаря заниматься персональными делами было мучением.
– Зачем косу-то срезала?

– Работать мешала, - ответила Клава.
– И потом, это мое дело.

– Опять она грубит!
– неожиданно взорвалась модница, резко тряхнув такой же короткой прической, какая была сейчас у Клавы.
– И мастеру она грубила!

– Это неправда, - оглядывая комнату, возразила Клава, хотя сильно струсила - на нее так враждебно смотрели все.
– Мастеру я не грубила.

– А это правда, что ты нарочно портила станок?
– подхватила та же девушка, и Клава увидела, что волосы у нее какого-то злого цвета - медные, с отливом.
– Товарищи, она специально портила станок, чтобы он приходил его чинить! Было это?

– Да, - тихо ответила Клава.

– Ша!
– крикнул секретарь, унимая шум, и обратился к Клаве, понуро сидящей у двери: - Расскажите, Иванова, как это было.

– Да как? Один раз только сделала. Отъединила клемму, ток не пошел - и все.

– А как вы решились на этот, - секретарь сделал паузу, подыскивая слово, - на этот возму-ти-тельный поступок?

– Не знаю.

– А кто же знает?

Клава молчала. Начали выступать незнакомые, говорить, что депо ее поставило на лучший станок, предоставило ей жилье и приставило к ней общественного шефа, чтобы облегчить уход за ребенком.

– Это уж точно, - едва слышно прошептала она, думая о том, что Тамарка никакой не шеф, а подруга.

– Что?
– спросил секретарь.
– Что ты там такое говоришь?

– Я говорю, что это уж точно - без такой подруги я бы пропала...

– А знаешь ли ты, Иванова, - сказал секретарь, - что это подруга из-за тебя не стала ходить в вечернюю школу?

– Этого я не знала, - удивилась Клава.

– Знай! Документы недавно забрала.
– Тут секретарь напустил на себя такую строгость, на какую только был способен.
– А как вы себя ведете?

– А как я себя веду?
– спросила Клава, поглядывая на дверь.