Чтение онлайн

— Почему ты запрещаешь мне навестить Обри? Ты до сих пор считаешь, что я в тот раз сговорилась с саксами? Клянусь могилой отца, этого не было! — вырвался у Аланы крик из глубины души.

— Я запрещаю совсем по другой причине, — глаза Меррика были холодны, словно северное море.

Страстный любовник прошедшей ночи исчез. Его место занял хладнокровный и несокрушимый рыцарь, завоевавший Бринвальд. Лорд поднялся и стал подбирать свою одежду с пола.

Алана смотрела на него, не сознавая, что в ее глазах отражаются терзания кровоточащей души.

— Почему же тогда ты запрещаешь? — она обеими руками ударила по столу, вне себя от гнева и огорчения. — Почему?

Меррик обернулся, уже одетый полностью, высокий и прямой, как стрела, и такой же опасный.

— Ты носишь ребенка, — ровным голосом заявил он, — и ребенок не только твой, но и мой. Несмотря на чувства, которые ты испытываешь ко мне, я не потерплю попыток от него избавиться.

Алана задохнулась от возмущения. Она пристально смотрела на лорда, смертельно побледнев.

— Боже милостивый, — произнесла она тихим голосом. — Неужели ты слышал, что говорила Сибил?

— Да, слышал. Она сказала, что твоя мать знала снадобье, которое помогает женщине избавиться от беременности. Но отказа из твоих уст я не услышал, саксонка.

Ей приходилось и раньше видеть его разгневанным, но не до такой степени. Руки сжались в кулаки. Голос звенел от ярости.

Алана отчаянно замотала головой. О, если бы это был всего лишь дурной сон!

— Не можешь же ты подозревать, что я… Боже, да как же я… я не смогла бы!

— Нет? Ты носишь мою плоть и кровь, саксонка, а накануне кричала о своей ненависти ко мне!

Лицо Меррика было печальными рассерженным, глаза полны гнева. Он не доверял ей. Матерь Божья, да как же он мог подумать, что она способна убить своего ребенка!.. Обида пронзила сердце, как будто врезался острый кинжал.

— Я говорила с ненавистью в пылу, слова срывались помимо воли. И ты ведь тогда обвинил меня, будто я была с кем-то другим! Почему же тебе можно было молоть чепуху, а мне нет?

Не давая ему возможности ответить, она продолжала, охваченная волнением:

Когда-то, да… Когда я хотела убежать от тебя, норманн, и, кажется, всю жизнь буду за это расплачиваться. Ты хотел знать правду? Я и говорю правду. Но, должно быть, ты и сейчас предпочитаешь мне не верить. А я напоминаю тебе, что Обри тут ни при чем, он ни в чем перед тобой не провинился.

— Зато ты провинилась, саксонка! — Меррик был так же неумолим, как и раньше. — В свою очередь напомню тебе, если ты о том забыла, что одно порочное деяние перечеркивает все остальные, добрые. На твоем месте я бы этого не забывал.

Охваченная безудержной яростью, Алана вдруг так рассердилась, что ее начала трясти дрожь.

— Ты жесток, норманн! Жесток! И напрасно лишаешь меня единственной милости, о которой я прошу тебя. Это ранит больше всего мое сердце, — каждое следующее слово было горше предыдущего и произносилось Аланой бездумно: — Будь же ты проклят! Почему ты не отпускаешь меня от себя? Ведь ты хочешь, чтоб этот ребенок родился, ничуть не больше меня!

Не следовало ей говорить этого. Едва успела она вымолвить слова, как поняла: не следовало. Но уже было поздно. Каждая черточка лица Меррика окаменела. Он сделал быстрое движение, и Алана вскрикнула. Немилосердно лорд сжал ее запястья и притянул к себе так близко, что его дыхание обожгло ей щеки. Глаза пылали беспощадной яростью. Он проговорил сквозь зубы:

— Предупреждаю, саксонка: если ты причинишь какой-либо вред ребенку или самой себе, обещаю, ты поплатишься. А если я увижу, что ты все же осмеливаешься замышлять недоброе, то клянусь запереть тебя в этой комнате до самого дня родов.

Бесконечно долго они смотрели друг на друга. Казалось, даже воздух раскалился от их взглядов. Алана отшатнулась, пораженная самообладанием лорда. С ледяным лицом Меррик выпустил ее запястья, словно она вдруг стала ему отвратительна. Он повернулся и, не оглядываясь, удалился, так сильно хлопнув дверью, что пол задрожал под ногами саксонки.

Алана прижала руку к трепещущим губам. Слезы жгли ей глаза и переполняли сердце. И теперь, когда Меррик ушел, последние силы покинули Алану. Она рухнула на пол, и рыдания сотрясли тело. Плачущей и застала ее Женевьева.

Она отерла слезы со щек Аланы, погладила по голове, обняла и стала убаюкивать, как ребенка. Женевьева кивала и молча слушала, когда Алана изливала душу — все, что было на сердце: ненависть и гнев, сомнения, опасения, страхи…

Позже Алана, сгорбившись, сидела перед очагом и смотрела на языки пламени. Лицо у нее было бледным и заплаканным. Но когда она говорила, голос казался странно безучастным.

— Он может быть милостив к другим, но не ко мне. Ко мне же — никогда!

Женевьева покачала головой.

— Не могу поверить, что он действительно думает, будто ты можешь навредить своему собственному ребенку! Я не защищаю брата, только хочу сказать, что подозрительность есть в его характере, да и обстоятельства заставляют Меррика быть подозрительным, но это у него пройдет, когда наша жизнь станет поспокойнее.

Женевьева заколебалась, раздумывая, можно ли сказать о том, что она уже давно поняла.

— Алана, я… я хорошо знаю своего брата и вижу по его глазам, что ни к одной женщине он не относился так, как к тебе. Ты очень дорога ему…

— И вовсе я ему не дорога! — Алана подняла голову, не в силах сдержать горькие слезы. — Прежде я казалась ему подходящей шлюхой для постели, теперь же я просто сосуд для вынашивания его ребенка.

Женевьева держалась спокойно. — Ты должна доверять и ему, и себе, Алана.

Доверять? — в сердцах выкрикнула Алана. — Если он не доверяет мне, почему я должна ему доверять? Он убил моего отца, Женевьева!