Чтение онлайн

После того как дети уселись смотреть мультик, а напряжение, висевшее в воздухе, пока я не сообщила о цели своего визита, спало, муж Джулианы стал расспрашивать меня о моей работе. Сказал, ему нравится программа, для которой я пишу, нравятся истории людей (мы всегда выбирали сюжеты, с героями которых могли бы идентифицировать себя наши слушатели). Карло спросил, все ли они правдивы, и я ответила утвердительно, испытав при этом некоторое неудобство. Он добавил, что присылал в редакцию рассказы о случаях, которые произошли с ним самим, но их так и не зачитали в эфире. Я не могла сосредоточиться на его словах, однако старалась смеяться, когда нужно было смеяться, и согласно кивать, когда чувствовала, что мое участие будет ему приятно. Под конец я посоветовала Карло отправить на радио еще одно письмо и пообещала замолвить за него словечко. После этого сказала, что уже поздно и что мама ждет меня, поблагодарила за вкусную еду и за понимание. Встав, я заметила, что платье растянулось и больше не облегает мои бедра так туго. Джулиана проводила меня до двери и обняла на прощание, ее живот коснулся моего, скрытого маминым платьем. Я пересекла лестничную площадку, вынула ключ и, поворачивая его в замке, бросила взгляд на искусственный цветок под выключателем на стене: между пластиковыми листьями темнела рваная паутина.

На кухне меня ждал еще один обед — большие сочные котлеты в панировке из сухарей, смешанных с толченым чесноком, тертым сыром и зеленью петрушки. К ним на сковороду мама положила нарезанный кубиками картофель. Когда-то давно она обжаривала его и добавляла в омлет, но, прежде чем соединить картошку со взбитыми яйцами и молоком, откладывала часть кубиков на блюдце, накрывала его салфеткой и приберегала для меня. Я хватала блюдце, сдергивала с него салфетку и уминала картошку, после чего с наслаждением облизывала пальцы, перепачканные маслом и солью.

— Никаких проблем, — возвестила я с порога. — Де Сальво могут поднять пол, соседи не будут ничего менять и предупредят следующих владельцев, чтобы те не повторяли их ошибку.

— Следующих владельцев? Они что, тоже продают квартиру?

— Да, скоро переезжают в Палермо. Ты не рассказывала мне, что Джулиана снова беременна.

Я сама удивилась своим словам, потому что ни в одном разговоре мы с матерью не упоминали ни Джулиану, ни ее родных. Мама посмотрела на пятно, темнеющее на кухонной занавеске, нанизала на вилку две дольки картофеля и кусок котлеты, обмакнула все это в масло и с досадой поджала губы, пытаясь уразуметь то, что услышала от меня. Мы обе сосредоточенно принялись за еду.

После обеда я закрылась в своей комнате, принеся туда из отцовского кабинета два мешка вещей, которые мама попросила меня перебрать и решить, что я хочу оставить, а что можно выкинуть. Она и не догадывалась, что я намерена сохранить лишь содержимое красной шкатулки, лежащей на дне самого нижнего ящика письменного стола. В то же время мне было любопытно посмотреть, на что именно мать решила обратить мое внимание.

Сев на кровать, я поставила перед собой первый мешок.

Мне представилось, что сейчас я нащупаю пульс маминой просьбы, увижу шкалу воспоминаний и приоритетов, символы нашего общего прошлого, руку, протянутую мне навстречу и готовую вытащить меня из болота минувших лет. Я принялась энергично рыться в мешке, извлекать из него одну вещь за другой и откладывать в сторону то, что меня не интересовало, — велосипедные запчасти, нераспакованные картриджи от выброшенного принтера и так далее и так далее.

Что, это все?

Чем больше я копалась в содержимом первого, а затем и второго пакета, тем сильнее делались моя тревога и разочарование. Судя по всему, мама попросила меня просмотреть то, что, по ее мнению, может мне пригодиться, а не то, что бередит ее душу. Она делала свой выбор, руководствуясь полезностью, а не памятью. Предметы, которые я доставала из мешка, появились в доме после исчезновения отца и относились к периоду его мстительных визитов в виде воды или к последующим годам; все это были более или менее современные вещи, пыльные и уродливые, да-да, в первую очередь уродливые. В пакетах я не обнаружила ни следов той эпохи, когда нас было трое, ни напоминаний о том времени, когда число три означало меня, отца и мать. Этот треугольник являлся исходным для меня, а для матери жизнь, похоже, начиналась с другой эры, с другой тройки — я, она и дом. Второй треугольник тоже распался, потому что отношения между нами являли собой изнуряющую диаду, непрерывную дуэль — я и отец, я и мать, я и дом, мать и отец. А теперь мать просит меня срочно вернуться в место, которое она упорно называет нашим домом, и разобрать груду глупых вещей, объединенных презумпцией полезности.

«Это может пригодиться Иде», — думала мама, беря в руки очередную пустяковину. Мать сохранила то, что должно было облегчить мое существование в будущем, приготовила порцию барахла, которое, по ее мнению, послужит мне в моей новой жизни рядом с мужем, которого она почти не знала, в новом городе, из которого я никогда не перееду обратно. Она делала свой выбор, стремясь обезопасить и как-то улучшить мой быт.

Достав синий металлический степлер и ручку с нарисованной на ней стайкой бабочек, я перевела дух и улеглась на кровать. Пятки оставили на белой простыне два черных пятна.

Накатывала знакомая боль — не тоска меланхолии, которая всегда жадна и нуждается в подпитке, а чистый зов печали, предлагающей сдаться, сирена, которой я безропотно покоряюсь. Из мешков на меня хлынула та же неудержимая сила, которую я замечала в глазах отца, в безучастности, с которой он терпел нашу фальшивую веселость и притворную веру в то, что он поправится, веру, сопряженную со страхом, что депрессия выберется из его глаз, подползет к нам и прицепится, будто какая-нибудь зараза. Нам угрожала эпидемия, отец был ее первоисточником, и мы не могли защитить себя. Пережив травму и зиму, коротая летние вечера, когда комары терзали наши ноги, недожаренное куриное филе обветривалось на обеденных тарелках, пыльная неоновая люстра гудела под потолком, а по телевизору крутили клипы с немудрящими хитами, мы с мамой должны были бы просто положить вилки на стол и сказать друг другу: «Да, его больше нет». Не хмуриться из-за протечек на потолке, не осуждать соседей, поднявших пол на своей террасе, не царапать пальцы льдом из морозилки, не обжигать руки, включая духовку, не причинять боль телу, чтобы заглушить рвущиеся с языка слова. Нет, нам следовало бы смешать слезы с маслом и бифштексом, назвать вещи своими именами и соорудить для отцовского тела подобие могилы из слов и рыданий.

Мы этого не сделали, и его могила была теперь везде.

Я лежала на спине, на полу у кровати стояли мешки, руки были перепачканы грязной патиной времени, в душе крутилось желание ринуться к воображаемому иллюминатору, через который я могла бы протиснуться наружу, броситься в воду или устремиться к свету, освободиться и покончить со всем. Я по-прежнему злилась на мать, не оправдавшую моих ожиданий. Стремясь успокоиться, я прибегла к средству, которое действовало на меня безотказно. Переплела пальцы рук, потянулась и разжала ладони. На сцену, видимую только мне, вышел идеальный актер, который был моим отцом, тьмой, светом, мелодией звонка, будильником, отсутствием будильника, тремя числами — шестеркой, единицей, шестеркой. Отец размял мышцы, встал, распахнул шкаф, выбрал рубашку, посмотрелся в зеркало, выбрал галстук, передумал и взял другой, бросил первый на стул, зашнуровал ботинки, оглянулся у порога и устремился прочь из комнаты, за дверь, вниз по лестнице. Занавес.

В голове я миллион раз прокручивала эту сцену, она была моей личной навязчивой идеей. У других людей свои заскоки — кто-то не может без мытья рук, кто-то избегает проходить между фонарными столбами перед важной встречей, кто-то раскладывает вещи по форме и цвету. Подобные действия позволяют нам пережить трудные времена, обрести спасение в повторении чего-то знакомого, а значит — утешительного. Каждому свое; в моем случае таким ритуалом был просмотр вымышленного спектакля об уходе отца из дома. В этом представлении я всегда находила ту правду, которая была для меня предпочтительной. Я верила, что на страх смерти и депрессию папа отреагировал отречением от всего, что имел: от жены, дочери, работы, от охристого одеяла, рубашек, пальто, цветочных горшков, будильников, игры скребл, от прохудившейся крыши, от фотографий, на которых больше не узнавал себя, от длинного, как галерея, коридора, от всех этих книг, от всей этой жизни. В противоборстве с подступающей смертью, которая приковывала его к постели, он произнес магическую фразу: «Отныне мне ничто не принадлежит».

Мы с мамой и Сарой прячемся в туалетах какого-то корабля, мы то ли по ошибке, то ли случайно оказались на его борту без билетов, открыли на палубе люк и каким-то образом пробрались в туалет. Мы с Сарой в женском, мама в мужском. Слышатся голоса, раздаются шаги, нас ищут, нас обнаруживают. Сару вытаскивают из кабинки, она защищается, кивая на большой черный мешок и повторяя: «Мы его просто нашли, клянусь вам, мы ни в чем не виноваты». Она права, мы ни в чем не виноваты, но лучше нам молчать, чтобы не сболтнуть лишнего, а вообще мы должны были избавиться от мешка и только потом сесть на корабль, но почему-то нам это не удалось. Мама расчесывает волосы, говорит, что оправдываться поздно, и строго добавляет: «А еще мы все босые», как будто это чья-то вина, что мы остались без обуви. Матросы окружают мешок, осторожно открывают его, будто внутри бомба, вынимают две ноги, парик, руку, культю, я не знаю, кто эта женщина, это не мы расчленили ее и положили внутрь, они думают, что это сделали мы, но это не мы, они начинают злиться, кричать, угрожать нам. Кровать отвергает меня, ненавидит меня, я просыпаюсь, а мешки по-прежнему стоят на полу рядом со мной.