Прошлогодний снег
Шрифт:
— Эва, чего надумал, машина… Ты на почту сходи, они почту туда возят подводой. Попросись, может, довезет… А то — ноги в руки и шагом марш…
На почте тетка в тулупе грузила подводу.
— Уж, пожалуйста, гражданочка, очень вас прошу, — умоляюще говорил Владимир Николаевич. — Я ведь жену четыре года не видел. И дочке моей уже четыре годика. Понимаете?
— Я ж тебе объясняю, мил человек, не свезет нас двоих лошадь! Ты взгляни, в чем у ей душа-то? Кости да кожа. Вдвоем сядем — помрет лошадь. А она казенная. Мне из-за нее в трибунал итить.
— Гражданочка, дорогая, вы меня-то поймите, я шесть дней ехал. Ведь дело к ночи. Не могу же я так… Я вам мыло подарю. Новый кусок. Ей-Богу, новый…
Владимир Николаевич торопливо открыл свой чемоданчик, вынул кусок мыла и протянул его тетке в тулупе.
Тетка взяла мыло, взвесила его на ладони, огорченно посмотрела на лошадь.
— Ведь не свезет, стерва. Определенно по дороге упадет… Чемоданчик твой отвезу… А ты рядом шагай. Рядом — оно веселее.
— Ну вот и спасибо, ну вот и хорошо, — бормотал Владимир Николаевич, пристраивая чемоданчик на телегу.
— Гляди, не отставай, — сказала тетка и взмахнула кнутом, — но-о-о… Богом обиженная!..
Владимир Николаевич помахал руками, побил себя по бокам — холодно! — потер уши и зашагал следом за тощей коренастой лошадкой.
Сначала он пробовал петь про себя что-нибудь в такт ходьбе.
«Утро красит нежным светом Стены древнего Кремля…»Он знал, что слуха у него никакого нет, поэтому он не пел громко, а приспособил мелодию к шагу лошади. Выходило хорошо. Потом он представил первомайскую демонстрацию.
«Утро красит нежным светом Стены древнего Кремля…».Песня начиналась где-то у Сретенских ворот, все нарядные, в белых рубашках и широких отглаженных парусиновых брюках, шагают в колоннах, и Нина, вложив маленькую шершавую руку в его ладонь, идет рядом с ним. На ней длинное платье в цветах, к груди приколот красный бант.
«Кипучая, могучая, Никем не победимая…»Впереди ухает заводской духовой оркестр, и идти так легко и солнечно. И Нина рядом. Иногда она поворачивает голову и смотрит на него снизу вверх, а он, длинный и неуклюжий, стыдливо краснеет и отворачивается.
«Все выше, и выше, и выше Стремим мы полет наших птиц, И в каждом пропеллере дышит Спокойствие наших границ…»— Да здравствует великий Сталин!
— Ура!!
— Слава великому Сталину!!
— Ура!!!
— Ура! — кричит он и машет бумажными розами, и Нина шутливо закрывает руками уши и испуганно смотрит на него снизу вверх. Вот так.
…Лошадка накатала шаг и уже не плетется, а рысцой трусит по снежной извилистой дороге.
Владимир Николаевич не отстает. Он тоже рысцой.
«Хорошо в степи скакать. Вольным воздухом дышать…».Смешные эти американцы. Союзнички… И песни у них смешные. Володька Лебешев занес их откуда-то в роту. Когда рядом нет замполита, все в строю поют любимую Володькину:
«Зашел я в чудный кабачок…».И все орут: «…кабачок!»
«…Вино там стоит пятачок…».И Владимир Николаевич тоже кричит: «…пятачок!» Володька Лебешев морщится от этого его крика, но замечаний не делает — он добрый малый. Наверное, будет артистом после войны.
— Ишь, побежала, проклятая, — ворчит тетка в тулупе. — Вот когда надо, она черт-те что вытворяет. Гитлер какой-то, а не лошадь, чтоб тебе провалиться.
Владимир Николаевич тоже накатал шаг. Ах, как удивится Нина! Он тихонечко войдет в избу. Тук-тук… «Кто там?» — «Простите, Поляковы Нина и Наташа здесь живут?»
Владимир Николаевич тихонько засмеялся, прикрыв рот рукой. Глупо, конечно, но очень приятно… А как он утер нос этому долговязому технологу, который ухаживал за Ниной…
Когда он пришел на завод после техникума, ему сразу понравилась эта девушка. Она была строгая и красивая. Владимир Николаевич сказал своему сменщику Витьке Морозову:
— Вот видишь ту девушку? Я бы на ней завтра женился.
Витька Морозов сказал:
— А видишь вон того долговязого технолога? Он тебе покажет такое «завтра», что ты до послезавтра не доживешь.
На следующий день Владимир Николаевич после смены побежал к проходной караулить девушку. Вот она идет. Сердце у Владимира Николаевича сжалось в комочек, в горле пересохло — ни вдохнуть, ни выдохнуть, — он подошел к девушке и чужим противным голосом сказал:
— А почему бы нам не пойти сегодня в кино? (Господи, как отвратительно, пошло-то как!)
Девушка внимательно посмотрела на красного Владимира Николаевича и сказала:
— А я принципиально против легких флиртов, товарищ мастер.
«Боже, какие флирты, почему легкие флирты? — пронеслось в голове Владимира Николаевича. — О чем она? Ведь я совсем по-другому. Как же так можно?» А вслух он сказал:
— Ну что ж, жаль… Я ведь так просто…
— Ну, тем более, — сказала девушка и пошла дальше.
«Болван, кретин, идиот», — ругал себя Владимир Николаевич. Все валилось у него из рук. Стоило Нине пройти случайно мимо, как он ошалело опускал руки и долго смотрел ей вслед. Работницы в цехе перешептывались и хихикали, а на душе Владимира Николаевича было тяжело и муторно. Он опускал глаза и, вздыхая, продолжал работу.
Однажды в клубе показывали новый фильм «Машенька». Владимир Николаевич вошел в зал и увидел Нину. Она сидела одна. Сеанс еще не начался. Владимир Николаевич, как слепой, пошел к Нине по ряду, наступая кому-то на ноги, говоря: «Пардон, извините, пардон» (какой-то дурацкий «пардон»), и сел рядом с ней. Это было чужое место. По проходу уже шел какой-то толстяк. Владимир Николаевич собрал все силы и так жалобно посмотрел на толстяка, что тот удивился, перевел взгляд на Нину и выбрался из ряда. Всю картину Владимир Николаевич сидел не шелохнувшись. Он чувствовал рядом дыхание Нины. Временами он забывался — картина была замечательная, — но потом снова с какой-то радостью возвращался к мысли о том, что он сидит рядом с Ниной. Он даже засмеялся тихонько, и Нина строго посмотрела на него, а он, испугавшись, что она рассердится, зажал себе рот и умоляющим взглядом попросил прощения.