Чтение онлайн

Буду тебе женой.

Память у меня великолепная. Стихи я запоминаю с лета. Наивные слова песенки звучали вдруг с непонятной, непосильной, казалось, для них, растерянной грустью.

Начали зажигаться верхние фонари. Свет шел от них в мелькании ветвей, делая мостовые загадочно-пестрыми, лицо девушки переменчивым, затаенным. А голос пел:

Милая моя, Взял бы я тебя, Но там, в краю далеком, Есть у меня жена…

Потемнело. Девушка вздрогнула. Я закрыл окно.

Миленький ты мой…

жаловалась, просила незнакомая песенка.

Возьми меня с собой. Там, в краю далеком, Буду тебе сестрой… Милая моя, Взял бы я тебя, Но там, в краю далеком, Есть у меня сестра.

— Она же плачет, — вдруг еле слышно сказали губы девушки.

Миленький ты мой, Возьми меня с собой… — умолял и звал женский голос. Там, в стране чужой, Буду тебе чужой… Aх, милая моя, Взял бы я тебя. Но в стороне чужой Чужая мне не нужна.»

Шорох листьев и шорох шин.

Мы стояли с ней у чугунной ограды набережной, смотрели, как темный, слитый с темной водой буксир тянет медлительную темную массу баржи или еще чего-то. Зябкий фонарик плыл в темноте, зябкий плеск шел от буксира, печальный осенний звук. На том берегу звенела музыка, светилось, вращалось таинственным кругом по темному небу колесо в парке.

Под нами, в осенней холодной воде, плескались электрические желтые блики. Но когда на соседнем кинотеатре вспыхивал фонтан рекламы, вода становилась огненно-красной, переливчатой, как пламя.

— Вы никогда не скажете, кто вы?

— Я физик. Самый что ни на есть обычный физик,

— Все необычные говорят про себя так.

— Вы не верите?

— Нет, я вам теперь очень верю.

Она сказала «очень». Разве я чем-нибудь заслужил это «очень»?.. Была только ненормальная скорость, был вечерний город, была грустная песенка. Больше ничего.

— Тогда, на дороге, я вам не верила.

— Конечно, вид у меня — разбойник с большого тракта.

— Вы сердитесь?

— Уж-жасно.

— Прошу вас, не сердитесь.

— Я подумаю.

— Вы не искали машину?

— Какую машину?

— С фонариками… Вот как на этом буксире… Я бы нашла ее на вашем месте.

— И что?

— Сказала бы спасибо, ну еще что-нибудь.

— Я не знаю номер.

— А я помню. МОИ-80-06.

— Спасибо, я запишу… Нет у вас карандаша?

— Нет у меня, взять не успела. Вы позвоните мне, — девушка улыбнулась, — я вам напомню.

— А телефон тоже записать нечем…

Она засмеялась. Ее глаза были рядом. А я, самоуверенный, читал в них примерно такое: «Раньше не догадался?»

Одинокий холодный фонарик тонул в черноте. Я снял и мягко положил ей на плечи, как это принято в романах, мою куртку.

— Холодно, — сказала девушка.

— Поедем домой?

— Я хочу в кино.

Кажется, мы понравились, отметил я про себя.

— Как все-таки тебя зовут? — неожиданно переходя на «ты», спросил я.

— Меня? — что-то внимательное было в ее темных от ночной реки, от мглистого блеска воды, окаймленных зыбкой тенью глазах.

Потом она, по-моему, слишком долго не отвечала. Потом она тихо, почти неслышно спросила:

— Вы так долго не решались об этом спросить? Почему?

Смешная, подумал я, просто не догадался.

— Вас об этом спрашивают, наверное, сразу, а я не хотел, как все…

Мой пустяковый ответ неожиданно показался ей, не знаю чем уж там, исполненным значенья, смысла, намека на что-то, чему, кажется, в эту минуту она и я, мы оба, должны были непременно удивляться и радоваться. Но чему?

Девушка точно вздрогнула. Я почти слышал, как таинственные пружинки, стеклянные пружинки, вдруг зазвенели, запрыгали в ней. Таким волнующим был ее взгляд.

— Это, наверное, как в стихах. Правда?

— Какие стихи? — рассеянно спросил я.

— «Так и с тобой мне придется разминуться…»

— С кем разминуться?

Она, эта улыбчивая девушка, снова улыбнулась:

Так и с тобой мне придется разминуться.

Скоро твоя мимолетная станция.

Сможешь едва на прощанье откликнуться –

Дым на мелькнувшем перроне останется…

Почему слабый голос ее над рекой, над изменчивой плывущей глубью, в плеске и шуме звучал для меня громко и ясно? Почему был он таким нежным?

Лучше с тобой мне теперь не знакомиться… В этой назад убегающей дымени Долго лицо твое будет мне помниться — Даже милей почему-то без имени…

Вот оно что! Кажется, я начинал постигать неуловимый плеск воды, стеклянный перезвон таинственных пружинок.

— Правда, хорошие стихи? — спросили пружинки.

— Кто их написал?

— Один знаменитый безвестный поэт, — она засмеялась.

— Как же все-таки зовут? — я чуть было не сказал «пружинки».

— А вы не поверите.

— Я начинаю верить всему.

— Меня зовут Лада.

— Ну что же, пусть будет Лада.