Чтение онлайн

Но тот, кто едет за вами следом, как подхлестнутый, увидев сигнал, спешит пересечь вам дорогу, вжимая ботинок в педаль газа. И летит, ударяя воздушной волной по вашим стеклам.

А если вы неуклонно идете влево, тревожно сигналя налитым опасностью красным стеклышком, он еще гукнет вам. А ну, сторонись! Не видишь, еду? Сначала я, потом ты.

И мелькнет перед вами полное надменного негодования, снисходительное этакое лицо, умеющее мгновенно становиться подхалимским не только под ироническим взглядом инспектора, но даже перед мальчишками, обыкновенными мальчишками с улицы, где он живет, пацанами, которые могут невзначай поцарапать гвоздиком его лаковую, сверкающую…

Попробуйте на улице сбавить скорость. И в спину вам ударит раздраженное гуканье, прошипят колеса, брызгаясь, плюясь дорожной грязью и пылью.

Догони, спроси: «Куда спешите, уважаемый?» А никуда. К теще на блины…

Что же это? Новые правила? Новый закон автомобильной улицы? А может быть, просто-напросто самый древний закон? Волчий? Не обгоняй.

Ах, птица-тройка! Лошадиные силы, карданы, цилиндры, приемистость…

Да простят меня великодушно романтики.

Но кто из нас, водителей, умеет в какое-то мгновение поступить однажды как мой попутчик? Разве так просто? Нет, куда нам. Едут по разным дорогам люди. Кто впереди — замечаем, где обогнать — видим, а кто за нами, те сами по себе, нам не до них.

И все же хотел бы я. знать, кто же он?

По номеру автомашины сделать это несложно. Поеду в ГАИ, там найдут карточку… Если найти не смогут, значит, я угадал сюжет. Если найдут — буду очень рад.

Я постучал в квартиру на последнем этаже огромного дома.

Звонок не работал, дверь открыла девочка лет восьми.

— Папа уехал на севел, — сказала девочка и повторила, — на севел.

— На севел?

— Не на севел, а на севел .

— Очень хорошо. Позволь мне, пожалуйста, написать записку и номер телефона.

— Пожалуйста.

Как все просто!

Двадцатый век. Настанет время, когда никто ничему не будет удивляться.

Он позвонил около двенадцати ночи. Я только что пришел из больницы. Он — это мой таинственный дорожный попутчик. МОИ-80-06.

— Здравствуйте…

Слышно было не очень.

— Я заходил к вам, хотел пожать руку.

— Спасибо.

— Где вы находитесь?

— В Архангельской области.

— Ничего себе!

— Мне позвонила жена. Сказала ваш телефон.

— Спасибо, я рад.

— Очень приятно.

— Я скоро поеду приблизительно туда, где вы.

— Мы на станции Вилюйка.

— Давайте встретимся.

— У нас поезда не останавливаются. Только семнадцатый на две минуты.

— Хорошо, приходите на станцию. Поеду послезавтра семнадцатым.

— Ладно.

— Вам что-нибудь захватить?

— Чернила для авторучки.

— Хорошо.

— До свиданья!

Двадцатый век!

Он далеко. Я радуюсь, я доволен. Приятно сознавать полную свою несостоятельность в угадывании «сюжетов». Грустно было бы разувериться.

Меня больше не волнуют вокзалы.

Когда-то Шеф говорил, если ты хочешь узнать, кончилась молодость или нет, поди на самый ближний вокзал, встань в конце перрона и проверь: тянет ли расстояние, зовет ли к себе дорога? Если не позовет — плохи твои дела. Значит, годы вершат свое равнодушное дело, значит…

Я вышел на перрон, и дальние сигналы дорожных светофоров не показались мне путеводными, тревожно волнующими, как в детстве, маяками. Синие рельсы были «путями», по которым нельзя ходить, а не той незнакомой, стремительной дорогой в далекое, в совсем неуловимое.

Давно ли сверкающие вагоны, готовые бежать на север, веяли на меня снегом даже в самый жаркий день, веяли звонкими деревянными тротуарами, северной черной сосной, комариной морошкой, льдом и горьким холодным дымом.

А вагоны южных поездов сами собой томительно пахли вечерними теплыми сумерками, станционными шашлыками, бородатыми пальмами, фруктовым базаром, нагретым камнем и газированной волной, вспененной горячим солнцем.

Наш вагон пахнул на меня пригородной прокуренной электричкой, больше ничем. Тесное купе, стертый коврик-дорожка в коридоре, стеклянный график движения, титан с кипяченой водой. Поезд громыхал где-то на самых последних окраинах.

Это была меленькая северная станция. Домишки на ней светились крышами, как серебряной чешуей. Мы стояли около минуты. Он появился на земляном перроне с чемоданом, в забрызганном грязью пальто, небритый.

Мы узнали друг друга сразу. Я побежал к нему навстречу, он замахал рукой:

— Не спешите! Я проеду с вами две остановки. Надо мне…

Я взял у него чемоданчик.

— Ну что ж, будем знакомиться?

— Будем.

— Я — могилокопатель, — сказал он.

Молоденькая проводница прыснула.

— А я собиратель чудес.

Он просиял.

— Эта глина из могил? — спросил я.

— Какая? Ах, на ботинках… Нет, она станционная, кондовая. Бежал к поезду напрямик через веси и хляби.

— Тогда вам надо согреться. — Я подмигнул.

— Надо.

Звенело стекло на зыбком столике. Он хотел поправить очки, но рука его неловко задела дужку, и они полетели на пол. Он долго шарил слепой рукой под столом, хотя очки лежали на самом виду. Я подал их. Он опять, как-то не сразу, нашел мою руку, с очками, сузив беспомощно близорукие глаза.

— Благодарю.

«Какой же ты слепой! — подумал я. — И как он разглядел меня среди ночи? Ах ты симпатяга…»

Чистенькие официантки, плафоны, шторки, белый день — словом, целый набор условностей, мешающих нам, когда мы перестаем быть восторженными школьниками.