Чтение онлайн

– Сколько было Маргарет, когда вы познакомились с женой?

– Примерно шесть месяцев. Я снимал комнату в их доме в Уимблдоне. Мать Гретхен, фрау Эдель, сдавала комнаты для заработка. Одна постоялица съехала, не пожелала жить под одной крышей с матерью-одиночкой. А меня это, разумеется, не беспокоило. Когда я познакомился с ними поближе, они рассказали мне историю Гретхен.

По просьбе Джин он пересказал ее в точности так, как описывала события сама миссис Тилбери.

– И эта версия никогда не вызывала у вас сомнений?

– Нет. Я понимаю, что для человека со стороны она звучит неправдоподобно. Но надо знать этих женщин. Моя жена никогда не давала повода усомниться в ее честности. По-моему, она неспособна говорить неправду.

– Но у незамужних женщин бывают серьезные причины лгать об обстоятельствах своей беременности. Общество довольно безжалостно.

– Это правда, люди охотно осуждают других. Все, что я могу сказать, – лгать мне у нее не было причин. Я ясно дал понять, что мне абсолютно все равно, как Маргарет появилась на свет.

– И она всегда решительно придерживалась этой версии?

– Всегда. И я не могу ей не верить.

– Наверное, вы будете рады, если ее правота будет научно доказана?

– Мне никогда не были нужны “доказательства”. Но я буду рад узнать, что никакой другой мужчина, кроме меня, не может претендовать на Маргарет.

– И, может быть, обрадуетесь, что сомневающиеся замолкнут раз и навсегда?

– Насчет этого не знаю, – сказал мистер Тилбери, приглаживая рукой волосы на затылке. Это была нервная привычка: раз в несколько минут он хватался сзади за шею, задирая локоть. – Вряд ли есть какие-то сомневающиеся. Фрау Эдель умерла вскоре после нашей с Гретхен свадьбы, мы переехали из Уимблдона в Сидкап и начали новую жизнь как обычная пара с младенцем. Никто из новых соседей ничего не знает про наше прошлое.

Именно, подумала Джин. Так с чего вдруг ты решил рискнуть неприкосновенностью своей частной жизни сейчас? А вслух сказала:

– Вы религиозны, мистер Тилбери?

– Наверное, не больше и не меньше остальных. Я не особенно хожу в церковь, разве что на свадьбы и похороны, но рад, что она есть.

– Вы венчались в церкви?

– Нет. Так было проще. Священник фрау Эдель не очень-то любил компромиссы.

– Вроде бы священники должны приветствовать идею непорочного зачатия, – сказала Джин.

Мистер Тилбери впервые взглянул ей в глаза.

– Как оказалось, порой они очень ревниво охраняют свое право на чудеса.

– Вы долго за ней ухаживали?

– Около четырех месяцев. То, что мы жили под одной крышей, конечно, помогло. К тому же фрау Эдель уже была больна, и ей хотелось поскорее увидеть Гретхен замужем.

Он замолчал, потом тихо добавил:

– Я знаю, о чем вы думаете.

Джин покраснела:

– Уверяю вас, что нет.

На самом деле она раздумывала о том, можно ли ей закурить или в мастерской есть материалы и приборы, чувствительные к дыму. Пепельницы нигде не было видно.

– Вы думаете, что такая женщина, как Гретхен, и не взглянула бы на меня, если бы не ребенок.

– Ничего подобного, честное слово.

– Что ж, вы правы. Не взглянула бы. Я знаю. Она могла выбрать кого угодно, а я, конечно, ничего особенного собой не представляю.

– Ей с вами повезло, и она это знает, – сказала Джин, которой это самоуничижение показалось неловким и неуместным. Гретхен не на что жаловаться. И мать, и муж, который души в ней не чает, не усомнились в ее добродетели – уже двойная удача. И Маргарет у нее есть. Чего еще желать?

Зазвонил дверной колокольчик, и мистер Тилбери поднялся.

– Не возражаете? – сказал он. – Пожалуйста, располагайтесь поудобнее.

Легко сказать, с таким-то креслом, подумала Джин, привела себя в вертикальное положение и почувствовала, как кровь приливает к онемевшим ногам и ступням.

Из-за двери доносились неразборчивые голоса, мужской и женский. Оставшись без присмотра, она, как всегда в таких случаях, принялась исследовать окружающую обстановку. За годы молчаливых наблюдений она убедилась, что правда о людях редко обнаруживается в том, что они охотно признают. Главного на поверхности не увидишь.

Она открыла верхний из широких неглубоких ящиков. Он был разделен на десятки деревянных отделений, в каждом – ювелирное изделие в ожидании починки. Там были камеи, обручальные кольца, браслеты, медальоны, у всех сломаны застежки или выпали камушки, на каждом предмете – тщательно надписанная от руки коричневая бумажная этикетка с номером и датой. В ящике ниже хранились корпуса множества наручных часов, чьи внутренности выпотрошили на запчасти.

Джин взяла миниатюрную пилу и дотронулась подушечкой пальца до тонкого, как волос, лезвия. Она вздрогнула, когда кожа разошлась и из пореза хлынула кровь. Она все еще пыталась промокнуть ее платком, когда мистер Тилбери вернулся с сапфировой брошью в руках, которую подписал и отправил в плоский ящик.

Поскольку он из вежливости отказался замечать, что Джин рыскала по его мастерской, она испытала извращенную потребность во всем признаться.

– Вот, повертела в руках эту пилочку, – сказала она, протягивая ему руку для осмотра и чувствуя себя довольно глупо. – Хотела проверить, насколько она острая.

Похоже, это его чрезвычайно развеселило.

– Что ж, мисс Суинни, хорошо, что вы не успели проверить, горячий ли паяльник.

– Простите, я ужасно любопытная, – сказала Джин. – Издержки профессии.

Он снял с полки потрепанную аптечку, извлек оттуда полоску пластыря и стал заклеивать ей палец.

– Какие у вас изящные руки, – сказал он, закончив.

Скажи это кто угодно другой, она сочла бы это грошовым комплиментом, как будто больше похвалить было нечего. Но он продолжил: “С такими тонкими пальцами из вас вышел бы хороший ювелир”, и для сравнения показал собственную широкую ладонь.

– Иногда я чувствую себя медведем в боксерских перчатках.

– А я как раз думала, какое удовлетворение должна приносить эта работа, – ответила Джин. – Создавать и чинить людские сокровища. Я для такого слишком неловкая.