Чтение онлайн

Ласковое солнце осветило каждый уголок дома, без следа развеяв зловещие тени. Домашние, согласно доброму настроению погожего дня, проявляли друг к другу необычайное внимание и терпение. Как чудесно было спешить апрельским свежим утром на воскресную службу под энергичный и радостный звон колоколов, то и дело с удовольствием окликая принаряженных односельчан! Сегодня все Мотю радовало, все вызывало счастливую улыбку. И даже дядя не решался говорить обычные колкости. Ее душа пела вместе с Ангелами и церковным хором, устремляясь высоко вверх, под своды храма. Строгие, прекрасные Лики Святых, колеблющееся пламя свечей, отражавшееся в золоте окладов, красота старинного резного иконостаса с открытыми Царскими Вратами… Непостижимое Таинство Божественной Литургии переполняло девушку светлой, бесконечной радостью, которой хотелось делиться с окружающими. Пробравшись вперед, Матрена замерла, благоговейно наблюдая за действиями в алтаре. Там, перед Святым Престолом, в облаках кадильного дыма, стоял протоиерей Сергий, застыв в величайшем молитвенном напряжении. В его трепетном ожидании Божественного Пришествия заключалась та огромная сила чистой Веры, которая передаваясь окружающим, высекала огонь в сердцах. Одна мысль владела их пастырем: от силы молитвенного призвания, устремленного к Богу, зависит обратный поток Христовой Благодати. Он, слуга Господа, не мог, не имел права обмануть ожиданий людей, собравшихся в храме. Священный трепет охватил девушку. Вспомнился необыкновенный случай из детства: вот в такой же таинственный момент Евхаристии она увидела белоснежного голубя, вспорхнувшего над Престолом…

Незадолго до Причастия Матрена приблизилась к своей любимой иконе, Казанской Богоматери, и тихо попросила об исполнении заветного желания. По щеке Царицы Небесной скатилась слеза.

— Боже мой! — отпрянула девушка и закрыла побелевшее лицо руками. В следующую секунду ее, оседающую на пол, подхватили изумленные братья. Народ расступился, пропуская их к выходу.

— Что с тобой, Мотя, очнись! — Встревоженная Глафира склонилась над бездыханной племянницей и принялась хлопать несчастную по щекам, а сестра усердно прыскать в лицо холодной водой.

Вскоре Матрена пришла в себя. Она удивленно посмотрела на испуганные лица родных и, вспомнив о случившемся, виновато улыбнулась:

— Ничего, не волнуйтесь. Мне уже лучше.

— Это, наверное, от духоты, — предположила тетя.

— Да не переживайте вы так, сама не понимаю, что на меня нашло! — Девушка поднялась с лавки.

— Тогда, может быть, вернемся? — с надеждой спросила Ольга.

— Вы идите, а я лучше домой.

Мысль о возвращении в храм показалась невыносимой, стыд жег изнутри. Страшную цену заплатила она за свое будущее счастье!

— Мы с тобой! — решительно произнесла Глафира. — На тебе, Мотя, лица нет, да и Причастие, наверное, уже закончилось.

По дороге Матрена еще и еще раз с болью и стыдом вспоминала о слезах Богородицы. Что же делать? С кем посоветоваться? Даже сестре она не смела доверить темную тайну. Когда девушки немного отстали от остальных, Ольга первой нарушила молчание:

— Ко мне во дворе подходил батюшка, ты видела его?

— Да, видела.

— Он просил тебя завтра зайти, после вечерни.

— А зачем, не сказал?

— Нет. Наверное, тоже переживает из-за обморока. — Сестра ласково попросила: — Мотя, не бойся, расскажи, чего ты так испугалась в храме? Что скрываешь? Расскажи, тебе же станет легче!

Матрена отвела глаза. Стыд и страх пересилили в ней желание признаться. Ненавидя себя за ложь, она, с деланым равнодушием, отказалась от предложения:

— Да ничего я не скрываю!

— Ну, как знаешь! — обиделась Ольга, почувствовав в ответе фальшь.

«Господи, пожалуйста, помоги! Пресвятая Богородица, спаси меня!» — мысленно взмолилась девушка.

В понедельник, с самого утра, низкое серое небо принялось поливать землю. Матрене не давал покоя предстоящий разговор с батюшкой. Идти в храм совсем не хотелось, но она и помыслить не могла ослушаться духовника. Девушка очень любила отца Сергия. В любой час дня и ночи спешили к нему селяне со своими бедами, и для каждого их пастырь находил нужное слово и мудрый совет. Невысокий, сухонький, с окладистой белой бородой и добрыми, умными, всегда улыбающимися глазами, батюшка часто делился с прихожанами последним, из-за чего, за глаза, люди ласково величали его Николаем Угодником. Отслужив вечерню, отец Сергий некоторое время тихо разговаривал с незнакомой старушкой. Бабуля рассказывала, видимо, о своих бедах, часто вытирая платочком наворачивающиеся на глаза слезы, и горько вздыхала, посматривая на стоящую неподалеку Матрену. Наконец она отошла, и священник поманил девушку к себе. Он поинтересовался ее здоровьем после вчерашнего происшествия, а затем неожиданно спросил:

— Ответь мне, Мотя, неужели тебе никогда не хотелось навестить бабушку?

Матрена изумленно взглянула на своего духовника:

— Я только недавно о ней узнала! К тому же тетя не хочет, чтобы мы встречались.

— Это почему?

— Ходят слухи, будто бабушка занимается колдовством.

— Какая глупость принимать лечение травами и минералами за колдовство! Если бы ты знала, скольким людям она помогла! У нее доброе сердце. А грехи… Кто же без них?

Девушку поразили взволнованный тон отца Сергия и явная симпатия к знахарке.

— Видела старушку, с которой я только что разговаривал?

— Батюшка, неужели вы хотите сказать…

— Ты все правильно поняла, девочка. Она очень хочет встретиться с тобой. Прошу, не отказывай! Ведь ближе бабушки у тебя никого нет!

На смену апрелю пришел необычайно жаркий май. Даже пышное цветение черемухи не могло ослабить его накала. Работы, с приходом весны, прибавилось, но молодость брала свое, потому теплыми весенними вечерами гуляли парни и девчата за деревней.

Принарядившаяся Ольга в который раз тщетно пыталась уговорить сестру пойти вместе с ней. Потеряв всякую надежду, она грустно вздохнула:

— Ну вот, опять одной придется…

— Если ты меня подождешь… — внезапно решилась Матрена.

Девушка обрадованно воскликнула:

— Конечно, подожду! Наконец-то ты выйдешь из своего затвора! И правильно, хватит дома сидеть!

Молодежь собралась неподалеку от реки, на живописной поляне, окруженной пушистыми кистями цветущей калины. Смеркалось. Гармонист выводил знакомую мелодию.

— Спой, Мотя, спой, не тушуйся! [55] — послышалось со всех сторон.

Матрена вначале растерялась, стала отказываться, но потом собралась с духом и запела. Никогда еще она не исполняла песню с таким чувством, так самозабвенно, передавая в ней свою невысказанную любовь, нежность и тоску. Глубокий, удивительно музыкальный голос заставлял трепетать сердца. Когда последний аккорд затих в вечернем воздухе, девушка подняла глаза и замерла, оцепенев от восторга оглушительного счастья. На нее совсем по-иному, с нескрываемым интересом, смотрел любимый.

По дороге домой сестер догнал Павел. Сильно смущаясь, он попросил: