Pticy
Шрифт:
– Под большим камнем? Зачем?
– Чтобы с ним больше ничего не случилось.
– Верно,— с благодарностью сказал Маттис.
– А потом быстро вернешься и ляжешь спать. Тут уже ничего не поделаешь. Ясно? С такими вещами надо мириться.
– Да, но...
– Довольно, Маттис. Так иногда бывает.
– Это я и сам знаю,— заметил Маттис.— Я тебя спрашивал о другом.
Хеге ушла к себе, она была легко одета, и ей стало холодно. А он унес вальдшнепа и сделал все, как велела ему Хеге.
17
Маттис вспотел и устал, но самая трудная часть работы была уже позади. В честь вальдшнепа и ради его безопасности он прикатил слишком большой камень. Целую глыбу — на это ушли все его силы. Была уже полночь.
Потом, отдыхая, он сидел на этом камне. Неожиданно он подумал:
А если бы это была Хеге...
В тихую июньскую ночь мысль эта пронеслась над ним подобно ледяному ветру. Маттис испугался собственной мысли, он вдруг увидел себя покинутым всеми — и Хеге, и вальдшнеп лежали каждый под огромным камнем.
И пленка затянула глаза.
И реки остановились.
Он бормотал, не чувствуя радости, с какой всегда соединял необычные слова. Он с тревогой поглядел на лужайку, на траву, на спящий лес. Ему было холодно. Как бы там ни было, придется пойти к Хеге. Оставаться ночью без нее после всего, что случилось, он не мог.
Маттис снова постучался к сестре.
– Пусти меня к себе, Хеге, я не могу один,— сказал он в щелку двери.
Он смутно видел Хеге у стены под зеркалом.
– Заходи,— сказала она. На удивление покорно.
Значит, и она не спала. Когда Маттис вошел, она мягко спросила:
– Ты все сделал, что я сказала?
– Да, но...
– Что-нибудь еще? — быстро спросила она.
Из-за ее мягкости он страдал еще больше, уж лучше бы Хеге рассердилась, что он не дает ей спать.
– Да, но этого я не могу тебе сказать. Хотя как раз из-за этого я хочу спать у тебя.
– Бояться нечего,— наугад сказала Хеге.
– Бояться? Чего?
– Не знаю, просто мне показалось по твоему голосу, что ты боишься. Ты должен забыть об этой птице.
– Нет! — вырвалось у Маттиса.— Но я говорю не только о ней.
– Давай ложись рядом. Я уверена, что ты сразу уснешь.
Он подошел. Лег на одеяло рядом с ней. От нее пахло женщиной, хотя она была его сестра. Мысли Маттиса смешались. Хеге спросила:
– Ты скинул башмаки?
– Да. Как жалко эту птицу,— добавил он.
– Теперь она покоится под камнем,— утешила его Хеге.
Странные слова.
– Почему ты так говоришь?
Вместо ответа ее рука дважды коснулась его щеки. Как хорошо. И все будто отодвинулось далеко-далеко.
– Спи, Маттис.
– Словно птичье крыло,— сказал он, думая о легкой руке.
Хеге спокойно ответила:
– Да, мы с тобой здесь... как всегда. Не бойся.
Он чуть не рассказал ей правду, которая привела его к ней. Но если я объясню тебе все, ты этой ночью больше уже не уснешь, думал он.
– Что ты хочешь сказать мне? — спросила она, потому что хорошо знала его. Маттис вздрогнул.
– Ничего!
– Ну ладно, скажешь когда-нибудь потом, а сейчас давай спать.
Он мечтал, чтобы ее рука снова прикоснулась к нему, но мечтал напрасно.
А те черные глаза.
Теперь они затянуты пленкой.
И сверху лежит большой тяжелый камень.
Но если они уже взглянули на человека, тут не помогут ни пленка, ни камень.
– Хеге,— осторожно произнес он.
Она не ответила, наверно, спала уже по-настоящему — он был рядом, и она успокоилась.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
18
Луга, засеянные клевером, были так близко, что ветер, дувший с той стороны, приносил через лесок их запах. Начался сенокос.
И опять Маттиса беспокоило, что он оказался в доме как бы главным. Разве он не наймется к кому-нибудь работать на сенокосе? Это требование висело над ним с утра и до вечера. Взрослый свободный человек — нельзя же и в самом деле в разгар страды целые дни бить баклуши.
Дома у них о сенокосе даже не вспоминали, но в любую минуту к ним мог явиться посланец из какой-нибудь усадьбы с просьбой прийти и помочь убирать сено. Поэтому Маттис и был сейчас главнее, чем Хеге. А для того, кто так не уверен в себе, это и хорошо и плохо.
Они слышали, что рано утром и поздно вечером на лугах уже стрекочут косилки. Маттис многозначительно покашливал, теперь у него было на это право, сенокос имел к нему самое прямое отношение. Верно, скоро уже придут и за ним.
Нет, никого.
Нет, у них здесь по-прежнему было тихо.
То есть Хеге, как обычно, вязала и вязала с молниеносной быстротой. Появлялись новые кофты.
Но и в этот день опять никто не пришел. Маттис покашливал, словно желая напомнить, что он все еще ждет. Никто не пришел за ним и на другой день.
Вообще-то и Хеге и Маттис заранее знали, что так и будет. В поселке всем было известно, как работает Дурачок. И Хеге с Маттисом знали об этом, однако, когда стрекочут косилки и все кругом до седьмого пота сушат сено, человек невольно надеется, что позовут и его.
– Они теперь работают очень быстро,— словно оправдывая их, сказал Маттис.— У них машины.
Хоть он и пытался говорить равнодушно, он был явно взволнован: ну как тут будешь главным человеком в доме. Перед сном он сказал: