Пушки привезли
Шрифт:
Между Кириллом и Леной постепенно установились, как считал сам Кирилл, спокойные и зрелые отношения, которые должны существовать между взрослым мужчиной и взрослой женщиной. Особые восторги и страстная любовь, которые прежде следовали за периодами противоборства, правда, заметно поубавились, но Кирилла это не смущало. Напротив, он расценил это обстоятельство как определенно положительное, как показатель зрелой и равномерной взаимопривязанности, пришедшей на смену юношескому смятению чувств, неосознанному влечению друг к другу, в которых все перемешано и одинаково яростно – любовь и ненависть, поклонение и презрение; да, иногда упоительные, да, иногда прекрасные, но слишком часто мучительные для обоих. Да и всему свое время, в конце концов!
«Пусть даже мы стали меньше любить друг друга, – убеждал себя Кирилл, – но зато отношения между нами стали человеческими. Нельзя же все время „играть Стриндберга“! Не ссорами же и не взаимными унижениями поддерживать в себе страсть?»
Честно говоря, не до Лены было Кириллу в те, в профессиональном отношении, пожалуй, самые мучительные для него, годы, когда он уже начал работать на киностудии, но еще, что называется, не «попал в обойму», еще не оставил надежды играть в театре…
В тот вечер, возвращаясь домой со студии, он меньше всего думал о жене.
Шел от остановки как бы в полузабытьи и вздрогнул от неожиданности, когда перед самым подъездом на него вдруг выскочила Ольга Петрова, Ленина подруга и соседка.
– Что ты наделал?! – без всякого предисловия заорала она на Кирилла. – Ну и дрянь же ты после этого!
– Что такое, Оленька? – устало спросил Кирилл.
– Ах, ты не понимаешь! – шипела ему в лицо Ольга, вцепившись в Кирилла и стаскивая его за рукав с заасфальтированной дорожки к кустам. – Вы, мужики, кроме собственного удовольствия, вообще ничего не хотите знать. Может быть, ты не знал, что Ленка беременная?
– Погоди! – Кирилл отпрянул от Ольги.
Но Ольга ждать не пожелала, придя еще в большее исступление:
– Да, сегодня утром она сделала аборт. Вот так, милый мой! Радуйся теперь! Теперь твоей гениальности ничего не угрожает!.. Ты думаешь, я не знала, как Ленка мечтала иметь ребенка. Как она переживала, что долго не беременела… Это ты во всем виноват! Ты заставил ее! Дрянь ты последняя! Актеришка бездарный!
Ольга вдруг разрыдалась и тут же куда-то исчезла, а Кирилл остался стоять перед подъездом.
Первое, о чем он тогда подумал, было: «За что? Чем я перед ней провинился?»
Он долго рылся в памяти, перебирая события последнего месяца, но ничего в них не нашел: ни поводов для Лены сделать аборт, ни поводов для себя, чтобы заподозрить Ленину беременность.
«Как же так? – подумал потом Кирилл. – Ведь она знала, что я хочу ребенка! Какое она имела право?»
Кириллу стало жалко Лену и еще больше жалко себя.
Он вошел в подъезд, поднялся на третий этаж и позвонил. Ему не открыли. Тогда он достал из кармана ключ и сам отпер дверь.
Лена спала на диване в большой комнате. Кирилл не стал ее будить. Он не спеша поужинал, посмотрел телефильм, а потом лег спать у себя в комнате. И, уже засыпая, спокойно подумал: «А ведь раньше ворвался бы к ней в комнату и убил бы ее, наверняка убил бы. Во всяком случае, поднял бы ее с постели и уж не знаю, что бы с ней делал: орал бы на нее, плакал, прощения просил… Странно».
А утром, когда вместе сели завтракать, спросил у Лены:
– Зачем ты это сделала? Может, объяснишь?
– А ты откуда знаешь? – ответила Лена безразличным тоном, ничуть не удивившись вопросу.
– Неважно. Знаю, и все.
– А я сделала, и все.
– Нет, я все-таки не понимаю, – чуть позже сказал Кирилл. – Ну, ладно, раньше мы с тобой все время ссорились, я обижал тебя, хамил и все такое… Но сейчас-то почему? Жить мы с тобой вроде стали нормально, спокойно…
– Лучше бы ты бил и обижал меня, Кирилл. Смешно, конечно, звучит, но… Понимаешь, раньше я тебе была нужна и все время чувствовала это. Мне было трудно, обидно, но я все терпела… А сейчас я уже ничего не чувствую… И детей от тебя не хочу! И все! Отрезано! – сказала Лена, насыпала в чашки заварку и залила кипятком. Они так пили чай, заваривая его прямо в чашках.
– Что же вы здесь стоите?
В дверях, соединявших тамбур с вагоном, стояла соседка Кирилла по купе.
– А мы думали, вы к друзьям пошли. А вы, оказывается, тут, в тамбуре, прячетесь, – сказала женщина. – Это мои вас, наверно, напугали… Слушайте, Ленка моя уже улеглась, а мы с мужем собираемся чай пить. Мы и вам на всякий случай взяли стаканчик.
– Спасибо, я сейчас приду, вот докурю и приду, – нетерпеливой скороговоркой ответил Кирилл.
Но женщина не уходила.
– Простите, пожалуйста, – опять начала она, – но, по-моему, я вас где-то видела. Вы, случайно, не…
– Вы меня видели в Никольском крематории, – оборвал ее Кирилл. – Я там работаю. Помогаю, так сказать, провожать в последний путь.
– Да ну вас! Скажете, ей-богу!.. Нет, а правда? Я вас, наверно, в кино видела. Да?.. Ну точно! Я вас сразу узнала. Говорю мужу, а он, черт неграмотный…
– Я сейчас приду! – снова оборвал ее Кирилл, недобро глянул на женщину – и она ушла.
Не выдержала Ленка! Теперь Кирилл это понял. Но два года назад, когда только развелись, мучил себя понапрасну, искал виновных в происшедшем, винил себя, винил Ленку.
А виновных не было. Виновна была сама жизнь, точнее, его актерская жизнь, тяжелое и мучительное, но единственно возможное для него существование, назвать которое искусством язык не поворачивался, но которое требовало-таки своих жертв. Чем меньше было похоже на искусство, тем сильнее требовало и тем чаще приходилось жертвовать, а главное – хотелось жертвовать.