Чтение онлайн

— Возьми меня! — молила она со слезами в голосе. — Возьми. Сейчас! Я не могу больше! Не могу…

Эврих издал тихое ласковое рычание, и она содрогнулась от удовольствия, почувствовав, как он проникает в нее, протискивается и тонет, как брошенный в зыбучие пески камень. Нет, не тонет, а растворяется, как вылитое в реку молоко. Растворяется и становится ею, так же как она становится им, и вот уже они оба — или новое, получившееся в результате этого чудесного слияния существо? — начинают двигаться в едином ритме, и волны наслаждения накатывают одна за другой, смывая все мысли, все чувства, кроме неизъяснимого, неизмеримого, всезатопляющего восторга, после которого вспыхивает нестерпимо яркий и радостный свет…

Придя в себя, Кари была уверена, что побывала на пороге смерти. Нельзя было пережить такое и уцелеть. И то, что она уцелела, — было еще одно чудо.

Тело ее пело, и чувство благодарности к Эвриху переполняло девушку. Она прижималась к нему все сильней и сильней, а он продолжал гладить ее плечи и руки, но уже совсем не так, как раньше, и от этой тихой ласки Кари хотелось плакать и смеяться одновременно. Подобно котенку она вздрагивала и потягивалась, умащиваясь под нежно гладящей ее рукой, и только что не урчала от счастья.

Ей лень было шевелиться, лень было даже думать, и все же одна мысль маячила на краю сознания: почему этот аррант, делая почти то же самое, что и Канахар, позволил ей испытать неземное блаженство, тогда как куне за три года если и заставлял ее кричать, то лишь от боли? На жесткой земле, в темной берлоге, с потолка которой сочились тонкие струйки дождя, она ощутила себя любимейшей, желаннейшей, красивейшей и счастливейшей из женщин, хотя Эврих, столь часто называемый ею вруном, избегая лжи, не сказал ей ни слова о своих чувствах и не пытался убедить ее, что никогда не видал никого прекраснее. А в Соколином гнезде, среди ковров, на свежих простынях, под рукой у законного мужа, она даже после свадьбы, не говоря уже о следующих годах, чувствовала себя грязной рабыней, обязанной, страдая, удовлетворять мужскую похоть, этаким сосудом для определенного рода отправлений властительного кунса.

Ни разу не пережила она с Канахаром ничего хотя бы отдаленно напоминающего то, что произошло у них с Эврихом, но в чем причина столь разительного различия испытанных ею чувств? В том, что она сама страстно желала арранта? В его умении и желании доставить удовольствие не только себе, но и ей? И ей, быть может, в первую очередь? Или в том, что, по-разному воспринимая мир, они не могли не проявить этого в самом интимном из человеческих отношений? И этот-то светлый, радостный и дружелюбный взгляд Эвриха на все, что его окружает, и привлек ее к нему, как бабочку влечет к медоносному цветку яркая раскраска лепестков и дивный аромат?

Ой-е! Как все это сложно! И все же какое счастье, что они с Эврихом узнали друг друга, подумала Кари, прикрывая глаза. Сейчас она слишком утомлена, но со временем, конечно, разберется во всех этих хитросплетениях. Девушка обхватила своего арранта руками и ногами и, ласково улыбаясь, погрузилась в сонное забытье.

Сотник Сюрг из полутысячи Макурага во что бы то ни стало хочет видеть Хозяина Степи. Двое суток сидит в приемной и категорически отказывается сообщить о деле, приведшем его в Матибу-Тагал, — доложил чиновник из «вечно бодрствующих» советнику Хурманчака.

Имаэро пожевал губами и после недолгого раздумья спросил:

— Уж не тот ли это Сюрг, который уличил Бари-тенкая в пособничестве фухэйским беженцам?

— Тот самый. У налуная превосходная память, — льстиво улыбнулся чиновник и, честно отрабатывая полученный от Сюрга мешочек с блестящими серебряными лаурами, добавил: — Очень решительный молодой человек, и, судя по всему, дело его привело во дворец серьезное. Он прискакал сюда с тремя «стражами Врат», но никаких предписаний от Макурага не привез, так что, похоже, действует на свой страх и риск.

— А-а-а… Любопытно. Пусть его проводят к Яшмовым палатам, а уж я позабочусь объяснить появление сотника Хозяину Степи, если тот заинтересуется, откуда этот молодец взялся. — Имаэро благосклонно кивнул «вечно бодрствующему» и продолжал путь к апартаментам Хурманчака, размышляя о том, с какой непостижимой быстротой растет количество чиновников, как стремительно становится неуправляемой не успевшая еще до конца сформироваться империя, уподобляясь кораблю, теряющему подвижность из-за нарастающих-на его днище паразитов.

Двое суток — немалый срок, и он, безусловно, был бы еще больше, если бы Сюрг не озаботился поднести «бодрствующему» какой-нибудь ценный подарок или попросту не вручил кошель с деньгами. Затем мысли советника перескочили на рвущихся в поход наев, мечтавших провести свои тысячи по богатым саккаремским землям, и настроение его окончательно испортилось. Кажется, старый Цуйган был прав, утверждая, что подчинить своей воле десятки племен — еще не значит создать жизнеспособное государство. Ибо, как бы ни пытался он себя обманывать, великая империя существовала пока только в его воображении, а на самом-то деле дикая орда оставалась ордой, покорной своему вожаку лишь до тех пор, пока тот вел ее в грабительские набеги, благодаря которым она могла утолить свою алчность, жажду крови и насилия. Волчья стая слушалась вожака, пока тот вел ее резать тучные стада, но предложи он ей начать щипать травку, как она разорвет его на куски. Тем более охотников вести ее в новый набег найдется немало…

Тягостные раздумья одолевали, похоже, и Энеруги Хурманчака, угрюмо слушавшего разглагольствования Зачахара о его новом изобретении. Имаэро был уже извещен о разрушительном действии изготовленных сегваном бронзовых цилиндров, которыми Зачахар хотел заменить глиняные горшки, и, не подходя к столу, заваленному целыми изделиями и рваньми осколками, ответив на поклоны Номиги-ная и Раказана, опустился в дальнее от Хозяина Степи кресло.

— Истребительная сила моих «куколок» столь велика, что, без сомнения, оправдает расходы на дорогостоящий металл. Осколки от них на расстоянии пятидесяти шагов пробивают любые доспехи и, в отличие от глиняных, пронзают человека насквозь. — Зачахар, любовно перебирая блестящие бронзовые осколки с рваными, неприятными даже на вид краями, выбрал один, формой и размером напоминающий крыло жаворонка, и протянул Хурманчаку. — Эта малютка снесла человеку, находящемуся от нее в тридцати шагах, половину черепа. А тех, кто был совсем близко, просто разорвало на куски.

— Его «куколки» разят наповал и грохот производят такой, что уши закладывает, — подтвердил Рака-зан. — Одна такая штуковина разорвалась в руках у «беспощадного». Полторы дюжины наших воинов убила наповал и столько же покалечила.

— Я же говорил, что их надобно обучать как следует! Наглотавшийся ослиной мочи дурак поджег фитиль и призадумался, чего наделенным бараньими мозгами людям делать не следует! — гневно ответствовал Зачахар, тщетно пытаясь всучить Хурманчаку осколок, на который Хозяин Степи взирал с плохо скрытым ужасом и отвращением. — Разумеется, прежде чем вооружать моими «куколками» твоих воителей, их надо научить бросать деревянные чурбаки, иначе они мигом поубивают друг друга…