Чтение онлайн

Под собой Шеф теперь видел распростертую в темноте фигуру гиганта. Огромными железными цепями он был прикован к скале. Тело Шефа пробрала дрожь, когда он понял, кого видит перед собой. Ведь это мог быть только Локи, погубитель Бальдра, отец чудовищного отродья, враг богов и людей. Прикованный здесь по приказу своего отца Одина, чтобы муки его не прекращались до Последнего Дня. До дня Рагнарока.

На жестоком лице проступает страдание. Шеф видит, что змей, хоть и не может добраться до своего прикованного врага, клацает ядовитыми зубами в каких-то дюймах от его головы. Яд брызжет прямо в лицо, которое Локи не может отвернуть, разъедает кожу и плоть, разъедает не как яд, а как нечто, чему Шеф не знает названия.

Но что-то в искаженном лице не меняется. Выражение затаенной хитрости, приготовленного обмана. Присмотревшись внимательней, Шеф видит, что исполин напрягает все силы, непрестанно дергая прочно приделанную к камню окову на правой руке. «Я видел это раньше, — вспомнил Шеф. — И я видел, что крюк почти вырван».

А вот и отец. Кажущийся маленьким по сравнению с Локи и с гигантским змеем, но сохраняющий полное самообладание, не обращая внимания на тянущиеся к нему ядовитые зубы.

— Ты пришел издеваться над моими муками, Риг? — хрипло шепчет Локи.

— Нет, я пришел посмотреть на твои цепи.

Лицо страдающего бога приобрело замкнутое выражение, чтобы не выдать ни страха, ни досады.

— Никакие цепи не смогут вечно удерживать меня. И моего сына, волка Фенриса, не вечно будет удерживать Глейпнир.

— Знаю. Но я пришел, чтобы ускорить дело.

Не веря глазам, Шеф увидел, что его отец, бог ловкости и обмана, достал из рукава какой-то металлический инструмент и, спустившись, начал раскачивать вбитый в скалу крюк, удерживающий цепь от правого запястья Локи. Прикованный бог тоже не мог поверить своим глазам, застыв в неподвижности, пока разъедающий плоть яд не заставил его сморщиться.

Почувствовав, что уже всплывает, возвращается в мир людей, Шеф снова услышал хриплый шепот:

— Зачем ты это делаешь, обманщик?

— Можешь считать, что, по-моему, Рагнарок слишком долго не приходит. Или что я требую для Локи такой же свободы, как для Тора. В общем, есть тот, кого я хочу с тобой познакомить…

Шеф вывалился из забытья, сердце его бешено колотилось. «Меня? — подумал он. — Не меня. Чур, не меня».

Шеф озабоченно следил, как его королевские гости выходят из специально построенного для них дома. Ночной кошмар все еще не давал ему покоя. Казалось, на мир упала мрачная тень. Шеф обнаружил, что даже ступает более легко, более осторожно, словно земля в любой момент может раздаться и сбросить его в мир, который он видел во сне.

Однако все шло своим чередом. Вот его друг и товарищ Альфред, он повернулся на ступенях и ободряюще протянул руки к крепкому малышу, спускающемуся следом. Маленький Эдвард то ли прыгнул, то ли упал в объятья отца. За ними, улыбаясь счастливой материнской улыбкой и прижимая к бедру второго ребенка, шла та, кого Шеф не мог забыть. Его любовь, давно потерянная для него Годива, некогда подруга детства, проведенного в болотной деревушке, ныне всем известная и всеми любимая леди Уэссекс. Гости не могли видеть его в то мгновение, он стоял в тени странного механического сооружения, которое намеревался сегодня опробовать. Он мог наблюдать, оставаясь незамеченным.

Незамеченным теми, на кого он смотрел. Но не его собственными людьми, которые неловко переминались и растерянно глядели друг на друга, видя его молчаливую сосредоточенность.

Он знал, что должен был бы опасаться и ненавидеть своих гостей. И строить планы — если не их убийства, то хотя бы их изгнания. Обезопасить себя от них. Многие поговаривали, хотя не осмелились бы повторить ему это прямо в лицо, что первая обязанность короля — подумать о своих преемниках. Много лет назад, в мрачные дни, когда в Англию вторглись сразу и франки Карла Лысого, и язычники Ивара Бескостного, Шеф и Альфред договорились разделить свою удачу и свои королевства, если когда-нибудь смогут владеть ими. Они также договорились, что каждый будет наследовать другому, если тот умрет, не оставив потомства, и что наследник одного из них в такой же ситуации будет наследовать обоим. В то время этот уговор не выглядел слишком серьезным. Они не знали, доживут ли до следующей зимы, не говоря уж о весне. И Годива ночевала в палатке Шефа, если не в его кровати. Он тогда считал, что коль скоро они выживут, то со временем сами собой вернутся и ее любовь, и его желание.

Он заблуждался. Умри он сейчас, и королевство перейдет к Альфреду. А после того — к смеющемуся карапузу, которого сейчас несут на руках, к маленькому Эдварду. Вице-королям, конечно, будет наплевать на их договор. Никаких шансов, что скандинавские короли Олаф и Гудмунд и любой из дюжины других согласятся подчиниться христианскому монарху. Сомнительно даже, что жители Мерсии или Нортумбрии признают над собой власть сакса из Уэссекса. Единый Король Севера был еще и единственным в своем роде. Единым Королем больше никого не признали бы.

Шаткое положение. Не станет ли оно исходным толчком для Рагнарока, о котором хотел напомнить ему отец? Шеф должен обзавестись женой и родить наследника как можно скорее. Так считают все. При дворе блистает множество дочерей ярлов и прочих принцесс Севера, не теряющих надежды на малейший знак внимания со стороны короля. Рагнарок или не Рагнарок, но он этого не сделает. Не сможет это сделать.

Выйдя из тени, чтобы поприветствовать своих гостей, Шеф постарался изобразить радостную улыбку. Но даже гости разглядели под ней гримасу боли. Альфред сдержал себя, не бросил взгляд на жену. Альфред давно знал, что Шеф вовсе не любитель мальчиков, как шептал кое-кто, он любит его жену Годиву. Иногда Альфреду очень хотелось, чтобы он смог отдать ее или разделить ее с Шефом. Но если он и допускал подобные мысли, то она — нет. По какой-то причине она с каждым уходящим годом все сильнее ненавидела своего друга детства. Ее неприязнь росла вместе с его успехами: возможно, она задумывалась о том, что могло бы быть.

— Чем ты удивишь нас сегодня? — с фальшиво прозвучавшим смешком поинтересовался Альфред.

Лицо Шефа прояснилось, как это случалось всегда, когда он мог показать какую-то новую штуковину.

— Это телега. Но такая, что в ней могут ездить люди.

— На телегах всегда ездят люди.

— Три мили до рынка и обратно. Ухабы да рытвины мешают ей ехать быстрее пешего, иначе седоки просто вывалятся. Даже на хорошей каменной дороге, которую недавно замостили мы с тобой, — последние слова были чистой лестью, это знали все присутствующие, — было бы невыносимой мукой ехать на разогнавшихся лошадях. Но не на такой повозке. Смотри. — Шеф похлопал по толстой стойке, которая шла вверх от крепления тележной оси. — Эта стойка упирается в упругую полосу. — Он показал на нее.