Чтение онлайн

В начале марта у Бесс Паркер и Бетти Мейсон воды отошли прямо в общей камере, на время родов их унесли в женскую спальню. Еще две женщины нянчили младенцев, родившихся в глостерской тюрьме, а начинающий ходить ребенок Мейзи попал в тюрьму вместе с ней. Большинство детей умирало при рождении или едва успев родиться. Редко кто из малышей доживал до года.

К счастью, в глостерской тюрьме Ричарду не пришлось изнывать от безделья. Ему поручили перетаскивать известняковые глыбы из замка к новой тюрьме, что позволяло подышать свежим воздухом и осмотреться. Крохотный порт Глостера располагался чуть севернее замка, на том же берегу Северна. По реке ходили утлые лодчонки и большие барки. Один из двух городских заводов отливал церковные колокола, второй изготавливал мелкие железные предметы, которые продавали здесь же, в городе. Дым из заводских труб поднимался тонкими струйками, поэтому воздух в городе почти всегда был чистым и свежим. Вода в реке Северн тоже не была загрязнена, но, судя по тому, как часто в тюрьме вспыхивали эпидемии, вода туда поступала из другого источника. А может, болезни разносили блохи и вши, от которых Ричард спасался, протирая грязный тюфяк дегтем, постоянно моясь и меняя одежду. О Господи, он отдал бы что угодно, лишь бы быть чистым! Жить в чистоте! И в уединении!

Тюремная лихорадка началась вскоре после прибытия Ричарда и Уилли в Глостер. Число обитателей общей камеры снизилось с сорока до двадцати человек, появились новые лица — заключенные, ожидавшие суда.

Со временем и благодаря совместной работе Ричард перезнакомился со всеми мужчинами, а некоторых из них стал считать друзьями — к примеру, Уильяма Уайтинга, Джеймса Прайса и Джозефа Лонга. Все они ждали Великого поста и выездной сессии суда.

Уайтинга посадили за кражу барана-валуха на постоялом дворе «Звезда и плуг» в Алмондсбери, где когда-то ночевали Ричард и Уилли.

— Чепуха! — заявлял лентяй Уайтинг. Обычно он говорил таким тоном, что никто не знал, можно ли верить его словам. — С какой стати мне понадобилось красть барана? На кой он мне сдался? Я всего лишь хотел отделать его, а утром вернул бы в загон, и никто ни о чем не догадался бы. Но как назло, пастух не спал.

— Совсем изголодался, Билл? — без улыбки спросил Ричард.

— Не то чтобы изголодался — просто мне нравится трахаться, а задница у баранов ничем не хуже женской дыры, — жизнерадостно объяснил Уайтинг. — И пахнет от нее так же, и она такая же узкая. К тому же бараны не царапаются и не визжат. Достаточно сунуть их задние ноги в голенища сапог, и делай с ними что хочешь.

— Не важно, что это было — скотоложство или кража, Билл: тебя все равно повесят. Но почему в Алмондсбери? На расстоянии каких-нибудь восьми миль, в Бристоле, ты нашел бы тысячу блудниц любого пола, которые вряд ли стали бы отбиваться.

— Я не мог ждать, просто не мог. И потом, у того барана была симпатичная морда — совсем как у одного моего знакомого священника!

Ричард прекратил расспросы.

Джимми Прайс был деревенским парнем из Сомерсета, пристрастившимся к рому. Вместе с товарищем он ограбил три дома в Уэстбери-апон-Трим и украл много говядины, свинины и баранины, три шляпы, два сюртука, вышитый жилет, сапоги для верховой езды, мушкет и два зеленых шелковых зонтика. Его сообщник Питер умер от тюремной лихорадки, отказавшись раскаяться в содеянном, — он считал, что ни в чем не виноват.

— Я не замышлял ничего дурного, не помню, как все случилось, — вторил ему Джимми. — На черта мне сдались два шелковых зеленых зонта? В Уэстберн их было негде даже продать. Я не был голоден, одежда не подходила ни мне, ни Питеру. А для мушкета мы не взяли ни пороха, ни зарядов.

Третий член этой тройки, которому Ричард искренне сочувствовал, постоянно казался печальным и подавленным. Слабовольный и слабоумный Джо Лонг украл серебряные часы в Слимбридже.

— Я был пьяным, — просто сказал он, — а часы — такими красивыми!

Разумеется, и Ричарду пришлось отвечать на расспросы. Общая камера казалась ему чем-то вроде клуба крупных краж. Как всегда, Ричард объяснился кратко:

— Сижу за вымогательство и крупную кражу. Украл вексель на пятьсот фунтов и стальные часы.

После этих слов все, даже Айзек Роджерс, стали относиться к нему гораздо почтительнее.

— «Крупная кража» — растяжимое понятие, — сказал Ричард Биллу Уайтингу, перетаскивая глыбы известняка. Уайтинг был неглупым и грамотным человеком. — Я украл стальные часы. Бедняжка Бесс Паркер — льняные сорочки стоимостью не более шести пенсов. Роджерс — четыре галлона бренди и сорок пять центнеров [9] лучшего китайского зеленого чая, фунт которого в розницу стоит не меньше фунта стерлингов. Ему достался товар на общую сумму больше пяти тысяч фунтов. И всех нас обвиняют в крупных кражах. Это бессмысленно!

— Роджерса точно ждет виселица, — отозвался Уайтинг.

— Лиззи приговорили к повешению за кражу трех шляп.

— За повторно совершенное преступление, Ричард, — со смехом поправил Уайтинг. — Ей следовало бы остановиться после первой кражи и больше никогда не красть. Но беда в том, что в момент совершения преступления большинство из нас были навеселе. Во всем виновато спиртное.

Оба кузена Джеймса прибыли в Глостер почтовым дилижансом в понедельник, двадцать первого марта. Найти приличное жилье в самом городе им не удалось, поэтому они остановились на постоялом дворе «Полнолуние» — там, где Ричард и Уилли провели последнюю ночь перед тем, как попали в глостерскую тюрьму.

Подобно Ричарду его кузены твердо рассчитывали, что условия в новой тюрьме окажутся более сносными, чем в прежней. Им и в голову не приходило, что бывают тюрьмы хуже бристольского Ньюгейта.

— Пока нам живется недурно, кузены, — объяснил Ричард, удивленный ужасом, с которым его родственники вошли в общую камеру. — Из-за тюремной лихорадки освободилось много места. — Он поцеловал обоих Джеймсов в щеку, но не позволил обнять себя. — От меня воняет, — пояснил он.

Незадолго до приезда кузенов, после воскресной службы, в камере появились стол и скамьи. Предупрежденный о том, что парламент пристально изучает отчет Джона Ховарда о долговых тюрьмах и что вскоре барон Эйр может явиться в тюрьму с ревизией, начальник тюрьмы поспешил сделать все возможное, лишь бы избежать выговора.

— Как отец? — прежде всего спросил Ричард.

— Еще слишком слаб, чтобы приехать в Глостер, но дело идет на поправку. Он просил передать тебе наилучшие пожелания, — сообщил кузен Джеймс-аптекарь, — и сказать, что он молится за тебя.

— А мама?

— Как обычно. Она тоже молится за тебя.

Вид Ричарда ошеломил обоих кузенов. Его сюртук, жилет и брюки пропахли потом и висели на нем, но рубашка и чулки были чистыми, как и тряпки, подсунутые под кандалы. В коротко стриженных, как в Ньюгейте, волосах Ричарда не виднелось ни единой седой пряди, чистые ногти были аккуратно подрезаны, лицо гладко выбрито, на коже — ни одной морщинки. А глаза стали пугающими — отчужденными и суровыми.

— Есть какие-нибудь известия об Уильяме Генри?

— Нет, Ричард, никаких.

— Значит, все остальное не важно.

— Напротив! — возразил кузен Джеймс-священник. — Мы нашли тебе адвоката — увы, не из Бристоля. На выездные сессии суда допускаются далеко не все барристеры. Кузен Генри-юрист объяснил нам, как найти в Глостере сведущего адвоката. Здесь есть два судьи: один, сэр Джеймс Эйр, служит в верховном суде казначейства, а второй, сэр Джордж Нэрис, — в обычном верховном суде.