Чтение онлайн

Игре принимала его охотно и целые дни рассуждала о богах и обрядах, целительстве, древних законах и даже о порядке движения небесных светил. Они вдвоем чертили непонятные знаки в остывшей золе очага, нараспев произносили длинные заклинания и смеялись совершенно бессмысленным шуткам. Рольван молча сходил с ума.

Он был уже почти готов на убийство, когда наступил праздник урожая и начала осени, который поклонники Мира называли Днем Благодарности, а последователи старой веры – Лафадом.

Приготовления начались с раннего утра. Мужчины нескольких деревень носили к Кругу богов вязанки дров и охапки хвороста, складывая их в огромный костер, как тот, что был приготовлен на Валль и остался незажженным в разгромленном святилище далеко к северу. Женщины жарили целые кабаньи туши и выкатывали большие бочки с медом. Дети путались под ногами, старики вздыхали о прежних временах, когда и костры были жарче, и мясо вкуснее, а на праздники к святилищу сходились несметные толпы. И никого, кроме Рольвана, казалось, не беспокоила мысль о способных появиться в любой миг эргских дружинниках – или, хуже того, многочисленных тидирских отрядах.

Задолго до заката погасили все огни, вплоть до углей в очагах. В воздухе повисло тревожное ожидание. С наступлением темноты Рольван вместе со всеми отправился к Кругу. Он был в панцире и шлеме, с мечом на поясе и копьем в руке, а в сумке, пристроенной за плечом, лежал мех с медом и запас еды на несколько дней – ячменные лепешки и вяленое оленье мясо. Монаха пришлось оставить на попечении Игре. О том, чтобы взять его с собой во Врата, не было и речи.

Игре шла далеко впереди, в окружении своей верной свиты и рядом с нею – Дергидан. Если Рольван до сих пор еще сомневался в собственной непроходимой глупости, теперь сомнения растаяли окончательно: Дергидан, разумеется, оставался. Рольван же, если только боги не передумают и позволят сегодня ночью открыть Врата, уходил. Приносил себя в жертву по собственной воле, заранее убедившись, что оценить эту самую жертву будет некому.

Он был вместе со всеми, кто останавливался, образуя широкое кольцо вокруг древних камней. Люди подходили и подходили, в неровной подлунной темноте было не разобрать, сколько их. Рольван знал, что во всех четырех деревнях Хранителей не наберется и двухсот жителей, считая детей и стариков, но теперь ему мерещились многие сотни теней, медленно выступавших из темноты и присоединявшихся к неподвижному собранию.

Светила луна, но над Кругом богов ее свет терял свою силу. Вокруг камней клубилась густая, осязаемая тьма. Мало-помалу эта тьма поглотила все звуки, даже шорох травы под ногами, и овладела душами. Рольван был чужим здесь, все его существо восставало против происходящего, и все же воля, цепкая, непреодолимая, которой было подвластно здесь все, подчиняла себе и его. Он искал взглядом Игре, но ее нигде не было.

Ожидание делалось все напряженней. В воздухе как будто звенели десятки струн. Толпа замерла, затаила дыхание – огромное, единое, притаившееся живое существо. Рольван был его частью, он не смог бы вырваться, сколько бы ни прилагал усилий. Он вместе со всеми шагнул вперед и открыл рот в беззвучном выкрике, когда в глубине охваченного тьмой каменного круга родилась пронзительно-белая искра. Не погасла, заплясала живым огоньком и поплыла навстречу. Толпа единым сильным движением подалась вперед.

Шаг, еще шаг. Рольван знал, кого увидит, еще раньше, чем убедился глазами. Клок тьмы над проходом откинулся в сторону, как отброшенное небрежной рукой покрывало, и из Круга выступила Игре. Белоснежный огонь пылал между ее сложенных и протянутых вперед ладоней, обтекал ее тело, одетое в простое белое платье, воспламенял светом массивный золотой обруч на шее и многочисленные браслеты на обнаженных руках. Крупные белые цветы были вплетены в ее волосы. Глаза сияли.

Толпа, все еще единое существо, опустилось на колени, и Рольван вместе со всеми. На миг его глаза встретились со взглядом Игре, потом ее заслонило движение, когда толпа рассыпалась и множество людей бросились к Верховной дрейвке, чтобы первыми поджечь факел от ее колдовского огня. Рольван на миг, по привычке, поддался общему порыву. Потом остановился, приходя в себя и недоумевая, откуда в его руке обмотанная просмоленной паклей палка и куда подевалось копье.

Факелы вспыхивали один за другим, разносились вокруг, и вскоре вся долина камней была охвачена пляшущими огнями. Где-то заиграла флейта, потом к ней присоединились глухие, совпадающие с ритмом сердца удары барабана. Стоя неподвижно среди танцующих людей, Рольван наблюдал, как Игре подходит к костру и выливает в сложенный хворост жидкий огонь из своих ладоней.

Пламя вспыхнуло сразу, взметнулась к ночному небу, и многоголосый крик прокатился по долине, знаменуя возрождение, и продолжение жизни, и еще один год ее, плодоносный и любвеобильный.

Танец вокруг делался все быстрее. В метаниях огней, хлопках и выкриках, в движении скачущих фигур и развевающихся волос было что-то пьянящее, что-то, чему почти невозможно было сопротивляться. Рольван глубоко дышал, отдавая все силы тому, чтобы просто оставаться на месте. Три месяца, думал он. Три месяца назад долгом всей его жизни было помешать свершиться подобному празднику. Кто бы мог сказать ему тогда, что к началу осени он будет здесь участником?

Стройная фигура в белом платье приблизилась, обходя танцующих, норовивших увлечь ее в хоровод, и Рольван позабыл обо всем на свете. Общее возбуждение вдруг нахлынуло на него почти животной похотью. Теперь он понял, что именно заставляет язычников к концу своих празднований забывать всякий стыд и совокупляться здесь же, на земле, среди других таких же пар. Сердце стучало громче барабанов.

– Пора, – сказала Игре. – Идем.

И Рольван пошел за нею как в тумане, почти не осознавая, что делает, ничего не видя кроме ее пламенеющих волос и белых цветов, мерцавших в свете десятков огней, как звезды. Мимо пляшущих факелов и пляшущих людей, мимо сплетенных в объятиях любовных пар, уже почти потерявших способность сопротивляться зову природы, вырвавшейся в эту ночь наружу, свободной от всяческих запретов и условностей. Через проход во внешний каменный круг, потом глубже, где уже не было танцующих, и, наконец, к двум центральным камням.

Игре остановилась, и Рольван, оказавшись рядом с нею, остро ощутил запах ее тела и медовой травы.

– Ты готов? – спросила она.

– Готов, – ответил Рольван.

Он солгал, но что еще оставалось?

– Хорошо. Я открою их.

– Подожди, – выдохнул Рольван. Потянувшись, осторожно убрал рыжую прядку с ее щеки. От прикосновения его бросило в дрожь. – Игре…

Она дернула плечом:

– Я тоже это чувствую, это просто Лафад. Так всегда бывает. Не давай себя отвлечь.