Чтение онлайн

Фрол был в принципе против, ибо неуместно и срамно, на что я снова упомянула об отсутствии всяческой репутации, и он обиженно засопел.

Гости шли чередой. Все-таки формально мы еще пребывали в трауре, так что большого приема делать не стали, но яиц и куличей нам принесли немало. Гость продолжал спать, и я уже пару раз проверяла у него пульс.

К вечеру пришел Рябинкин с друзьями и Фролушка сел с ними за стол. Я немного поразвлекла честную компанию и удалилась к себе.

Занять себя было определенно нечем. После смерти старой хозяйки обязанности у меня стали более рутинными и выполняла я их быстро. Поэтому покопалась в конфетнице, нашла любимые марципаны и устроилась в кресле у подсвечника с гитарой. Праздник же, значит можно и с ногами залезть. Я тихо.

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес, Оттого, что лес — моя колыбель и могила — лес, Оттого, что я на земле стою лишь одной ногой, Оттого, что я о тебе спою и никто другой. Я тебя отвоюю у всех других, у той одной, Ты не будешь ничей жених, я ничьей женой. И в последнем споре возьму тебя, замолчи, У того, с которым Иаков стоял в ночи. Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей, У всех золотых знамён, у всех мечей. Я закину ключи и псов прогоню с крыльца  Оттого, что в земной ночи я вернее пса.

Всегда до слез. С детства.

Я уже почти доиграла, когда со стороны кровати послышался шорох. В сумерках на белоснежной коже лица темные глаза особенно ярки.

— Христос Воскрес, сударь! — я улыбнулась ему как родному.

— Воистину Воскрес!

— Вам, пожалуй, стоит одеться.

Ну до чего восхитительно, когда мужчина умеет краснеть! Есть в этом времени какая-то невинность. При этом она локализована по разным сословиям — уличные дети тут лет с восьми уже ничему не смущаются, а вот люди благородного происхождения зачастую впадают в краску. Трудно им придется.

Я прихватила гитару и отправилась к гостям.

— Ксения Александровна, Ксения Александровна, сыграйте нам! — ко мне подсел почтовый чиновник Катусов. Этот взъерошенный худощавый шатен вряд ли когда станет героем Рябинкину, но в революцию уйдет с ушками.

— Ах, господа, разве я могу вам отказать.

Мне нравится, что вы больны не мной, Мне нравится, что я больна не вами, Что никогда тяжелый шар земной Не уплывет под нашими ногами. Мне нравится, что можно быть смешной — Распущенной — и не играть словами, И не краснеть удушливой волной, Слегка соприкоснувшись рукавами.

В дверях показался офицер. Он ошарашенно посмотрел на наше собрание, щелкнул каблуками, произнес «Честь имею», развернулся и ушел.

Гости его даже не заметили. Мы с Фролом переглянулись, я пожала плечами и продолжила.

Мне нравится еще, что вы при мне Спокойно обнимаете другую, Не прочите мне в адовом огне Гореть за то, что я не вас целую. Что имя нежное мое, мой нежный, не Упоминаете ни днем, ни ночью — всуе… Что никогда в церковной тишине Не пропоют над нами: аллилуйя! Спасибо вам и сердцем, и рукой За то, что вы меня — не зная сами! —  Так любите: за мой ночной покой, За редкость встреч закатными часами, За наши не-гулянья под луной, За солнце, не у нас над головами, — За то, что вы больны — увы! — не мной, За то, что я больна — увы! — не вами!

Аплодисменты — это всегда приятно.

Потом гитара перешла к Рябинкину, у которого получалось куда лучше, чем у меня.

Минутная краса полей, Цветок увядший, одинокой, Лишен ты прелести своей Рукою осени жестокой. Увы! нам тот же дан удел, И тот же рок нас угнетает: С тебя листочек облетел — От нас веселье отлетает. Отъемлет каждый день у нас Или мечту, иль наслажденье. И каждый разрушает час Драгое сердцу заблужденье. Смотри… очарованья нет; Звезда надежды угасает… Увы! кто скажет: жизнь иль цвет Быстрее в мире исчезает?

И я не доживу до рок-музыки. Иногда это непереносимо.

Дальше все читали стихи. Я даже выступила со своими собственными. Имела успех.

Потом мы долго прощались с гостями, Фрол отправился их провожать, позже долго провожался с Рябинкиным и вернулся, когда я уже спала. А я лежала в кровати вдыхая запах незнакомого мужчины. Позабытое чувство, вызывающее странное томление в душе и теле.

Утром я распахнула портьеры солнечному весеннему дню. На лице блуждала улыбка, и мир казался каким-то чарующим, готовящим приятные сюрпризы. Один сюрприз я увидела у подсвечника — несколько купюр. Несколько минут смотрела в недоумении, а потом поняла — он же помнил, что пришел в бордель. Стало смешно, но еще немного горько, как от несостоявшейся сказки.

Мы позавтракали с Фролушкой, ни словом не упомянув вчерашний инцидент и вернулись к нормальной жизни. На Святой неделе лавка работала полный день моими заботами — это давало существенный прирост выручки, так как соседи наши уходили в праздник с головой. Мальчики работали, я подбивала счета, когда вошел очередной посетитель.

Посыльный из цветочной лавки принес букет белых лилий.

— Вам, барышня, велено передать. — выпалил конопатый мальчуган лет 10. Младше наших.

— Уверен? — я угостила его конфетой, которая была принята с благодарностью.

— Да! Его высокоблагородие так и велели барышне с зелеными глазами передать.

И сбежал. Я же осталась наедине с охапкой одуряюще пахнущих цветов. Мальчишки переглядывались и хихикали.

Со вздохом пришлось отнести это великолепие наверх, потому как аромат заполнял все помещение. Нашла вазу, поставила букет. Красиво.

До вечера я непроизвольно улыбалась. А с первыми сумерками в наши пенаты заглянул Катусов. С книжкой.

— Ксения Александровна, добрейшего Вам дня! — он аж заикаться начал. — Я был потрясен вчерашним вечером и вот принес Вам удивительнейшую книгу. Молодой автор, но уже известный.

«Иванов». Вот за что мне этот курс школьной литературы?

— Антон Павлович Чехов мне очень нравится, Дмитрий Денисович. Особенно пьесы у него удаются.

— Вам тоже так кажется? — и он говорил, говорил, говорил. Еле проводила.

За ужином Фрол долго глядел то на меня, то в тарелку.

— Ксения Александровна, я вот что спросить хотел…

— Да? — не люблю, когда он так мнется.