Чтение онлайн

Дион повел войско к Алан-дону [44] с легким сердцем.

Стройные воины в кольчугах, с открытыми головами ловко сидели на резвых скакунах, круто выгибающих шеи. Боевые шлемы висели на ремешках за спиной. С длинного шеста в голове отряда беспорядочно свешивались разноцветные лоскутья, образуя похожий на хвост фазана ворох тряпья.

«Хвост фазана» зашевелился, играя красками. При движении сшитый из лоскутьев мешок расправился от ветра, надулся и вдруг превратился в огромную змею с разинутой пастью. Воины проявили немало выдумки при изготовлении своего боевого знака. Дракон, реющий над всадниками, при скачке карьером издавал резкий свист.

Дион держался позади отряда: степняки лучше его знают свои земли. Костры на курганах с юго-востока постепенно смещались к югу, отмечая продвижение персов. Катафрактарии во главе с Зариной изредка меняли направление — надо точно выйти на противника, к месту грядущей битвы.

Дион ехал, глядя в землю. Он видел, как лошадиные копыта ломают стебли, давят головки луговых цветов, и чувствовал, что накатывается новый приступ неясной тоски. Судьба полевых цветов казалась ему похожей на судьбу его сына Аполлония. Он, пожалуй, впервые за всю свою жизнь понял вдруг, что между свободными и рабами непроходимой пропасти нет. Ведь все люди равны от рождения, и только злая ирония богов делает из одного раба, а из другого господина. Рабство одинаково уродует души и невольника и свободного. Подневольный — раб по принуждению, свободный — раб своих пороков и роскоши.

Дион всем существом своим почувствовал неуютность и дряхлость мира, породившего его. Прошлое тяжким грузом давило на плечи — прошлое, от которого нельзя отречься. Этот мир неумолимо движется к бездне. Будущее вот за такими, как эти, прямодушными и отнюдь не дикими варварами. В сущности между эллинами и варварами особой разницы нет, только первые развращены вином и рабством, а вторые стоят ближе к природе.

Сравнивая все, что он теперь знал о сарматах, с тем, что хотели и о чем мечтали его братья по фиасу в Танаисе, Дион понимал, что его мечта о сильном варварском государстве под эгидой эллинов была обречена на неудачу. Нельзя поселить в одной пещере льва и змею, совместить воедино варварскую непосредственность и эллинскую развращенность, изнеженность, лень. Дион уже был рад, что получилось все не так, как они хотели. Множество неудач и разочарований ожидало братьев по фиасу на этом пути, а конец был бы тот же.

Ненависть Диона к боспорским Тибериям не уменьшилась, ему страстно хотелось видеть родной город свободным и независимым. Помогая Томирии в осуществлении ее планов, эллин втайне лелеял мысль о том, что усиление сираков окажет обратное воздействие на рабовладельческий Боспор. Подвластные ему племена — меоты, синды и другие — отложатся, опираясь на сильных соседей. Держава на Боспоре Киммерийском ослабнет, и Танаис наконец сможет сбросить узы зависимости.

Любовь к свободе сильна у всех варварских народов. Души их не источены жадностью и ложью. Сейчас Диону было даже смешно вспоминать, как, попав в руки сираков, он готовился стать рабом. Бог отдал Диона в руки варваров. По его воле он мчит по жизни подобно стреле, пущенной из лука. Внушив ему прекрасную мечту о свободе, небесный владыка привязал его к седлу степной царевны, и, что было самое странное, Дион не хотел теперь бежать из этого плена.

В Зарине удивительным образом сочетались доблесть воина и женская грация. Диону как-то пришлось наблюдать игру девушки со змеей. Легкая и грациозная, она с расщепленной камышинкой преследовала маленькую пеструю змейку, тщетно пытавшуюся скрыться в густой траве.

— Остановись, змейка, остановись! — пела она. — Меж цветами замри неподвижно. Я в узор твоей спинки должна всмотреться до боли в глазах.

Остановись, змейка, остановись! Я узор твой запомнить должна, чтобы сделать роскошную ленту, тем узором ее разукрасить.

Змейка гневалась, бросалась, шипя, на свою обидчицу. Та увертывалась, отскакивала и снова бежала вдогонку. Было нечто общее в этих дочерях степи. Их движения напоминали какой-то магический танец.

— Я ленту хочу подарить юноше-воину смелому, что сердце мое увлек. Пусть украсит колчан моей лентой, — пела Зарина.

Глаза ее блестели, как черный камень гагат [45] , голос звенел силой страсти, врожденным кокетством, каким наделены, наверное, все женщины земли.

— Остановись, змейка, остановись! Гибкость тела девушке подари, аромат всех цветов степных подари, красоту свою девушке подари.

Было во всем этом что-то от детской шалости, от озорства. Не верилось, что она может одним взмахом острого меча сбрить бровь у любого мужчины. Такова, наверное, жена неистового Арея, вечноюная Афродита. Никто из смертных не видел богиню, но власть ее ощущают ежеминутно и боги и люди. Кого полюбит она сама, тому обещано вечное блаженство. Был ведь любимец у Афродиты — сын царя Кипра Адонис. Знала ветреная, изнеженная богиня муки любви! Вот и эта варварская богиня неравнодушна к рослому молодому воину Анту…

Дион поймал себя на том, что мысли его стали упрямо языческими, что после перехода его в христианство он никак не может заставить себя прежних богов считать бесами, демонами, князьями тьмы. Слишком многое оставалось в нем от язычества, причем помнилось только, хорошее, светлое…

Дион не заметил, когда Зарина, поотстав от войска, поравнялась с ним. Ее высокий, словно пение звонкой флейты, голос заставил вздрогнуть старого воина.

— Почему опять печален, доблестный темник?

Суровый эллин почти никогда не улыбался, и причина печали, как казалось Зарине, крылась в его одиночестве.

— Прекрасная моя повелительница знает, наверное, почему я очутился среди ее мужественных подданных?

— Да, знаю. Мать пересказала мне донесения наших лазутчиков в Танаисе. Мне искренне жаль твоих друзей и сына.

Дрогнули брови Бородатого Хромца, опустилась на грудь поседевшая в боях голова. Печально, с расстановкой, будто слова причиняли ему боль, он сказал:

— Детей мне легко вновь прижить… Еще неизвестно, будут ли они хорошими… А такого сына, как Аполлоний, больше уже не будет…

— Жив ли он, твой сын?

— Много раз вопрошал я об этом бога. Но небо молчит…

— А что бывает с душами у вас, эллинов?

И опять Дион предпочел умолчать о Спасителе. Он не мог смущать наивную душу молодой дикарки тем, в чем столь глубоко сомневался сам.

Горы появились неожиданно. Они возникли далеко на небосклоне льдисто-прозрачными белесыми шапками, похожими на облака, но, в отличие от них, неподвижными. Степь вокруг вздыбилась, взбугрилась. Начались отроги Кавказа. А вскоре впереди сверкнули в лучах солнца беспокойные воды Алан-дона. Несколько всадников в сиракском боевом снаряжении вывернулись из-за ближайших зарослей кустарника и приблизились к войску. Дион и Зарина быстро переместились в голову колонны. Ант уже разговаривал с воинами. Это был дозор из рода Барса, оставленный для наблюдения.