Чтение онлайн

И даже, если собака через свою любовь погибнет, то она знает, почему погибла, отчего совесть её, не затуманенная ни каторгой, ни ссылками, ни декабристами и гуманностью, позволила подойти к убийце.

Гвоздем тоже убивают, особенно, если гвоздь в висок или в ухо, или в глаз.

Не думай, дядя, что гвоздь слишком просто, как твои книжки с картинками, где мужики без трусов копьями потрясают.

Помню, как целое лето я с товарищами дома деревянные дачникам строил, словно пахал землю без трактора.

Пилы, молотки, гвозди — друзья наши без баб.

Бригадиром у нас — Миха, нормальный парень, и девки его привечают — не любят, но ценят и привечают, а не любят, потому что у Михи изо рта несет, как из помойки.

Миха зубы чистит, но с желудком у него непорядки, как на демонстрации около Кремля, вот и воняет из желудка нечистотами.

Миха гвоздь в деревяшку забивал с одного удара — хрясь молотком, бум — и гвоздь по шляпку.

Он нас научил, и я тоже гвоздь молотком с одного удара забиваю, но в деревяшку, а не в бетон, потому что я не историк.

Миха говорит, что труднее всего гвоздь забить не сверху вниз, а прямо, например, в березу — тут нужна сноровка, как в горах на горных лыжах.

Но и эту науку мы осилили, потому что рабочие пацаны с мозолистыми пятками.

— Вот то-то и оно, то-то и оно!

— Да, вот то-то и оно, то-то и оно!

Приехал я после шабашки, а дядя Коля во дворе попросил, чтобы я детишкам грибок починил деревянный — фанера отошла от основания, от палки, к которой прибита — так невеста липнет к чужому мужу.

Дядя Коля инвалид, ему ногу оттяпали по пьяни на киче, но не хвастает, пальцы веером не ставит, хотя иногда несносный, словно год в Царь-Колоколе просидел без еды.

Он прибивал фанерку к палке, стучал молотком, прыгал на одной ноге и матерился так, что негры в Африке, наверно, покраснели от стыда за Россию.

«На-ка, Лёха, — дядя Коля меня подозвал по совести, — прибей фанеру, забей один гвоздь — и достаточно, пить пойдем на радостях».

Я принял из рук дяди Коли старый молоток на деревянной ручке — так молодой зек принимает от пахана чашку с чифирем.

Гвоздь ржавый, кривой, с затупленным концом — дядя Коля из экономии его откуда-то выдернул и прибивал этим уродом фанерку.

Я гвоздь на камне выпрямил кое-как и попытался прибить фанерку — пять минут мучился, пальцы себе отбил, а гвоздь ни на миллиметр не входит, словно в бетон, или я — импотент.

Дядя Коля кроет меня отборным матом — опять же для негров в Африке, смеется, говорит, что руки у меня не из того места растут, и не верит, что я одним ударом на стройке гвоздь забивал, словно козла на алтаре в Иерусалиме.

Молоток со шляпки гвоздя соскальзывает, по пальцам бьет, я тоже в ответ матерю и дядю Колю, и молоток, и его гвоздь старый ржавый и кривой, как и сам дядя Коля.

Почти невозможно забить гвоздь скошенным молотком, круглым от старости, сбитым и в фанеру на весу.

Я объясняю дяде Коле премудрости столярного дела, что нормальный гвоздь нормальным молотком фирмы «Ествигн» я забил бы с первого раза, а перед этими молотком и гвоздем я бессилен, сконфужен, и мыслю в обратном направлении.

Гвоздь так и остался, я от злости отшвырнул никчемный молоток — так обезьяна выкидывает шкурку от банана.

Дядя Коля надо мной смеется, детям и старушкам рассказывает, что я слабак, что гвоздя не вобью, а мужики, которые гвозди не вбивают, бабам не интересны.

В довершение моего позора пришел Серега, сильно под градусом, а Серега — два центнера мышцы, и с двух ударов забил гвоздь, прибил фанерку детям на радость, а мне на позор.

Я видел, что Серега и без молотка пальцами гвоздь вдавит, хоть в фанеру, хоть в бетон, хоть в Марианскую впадину.

— Вдавит гвоздь пальцами, забьет гвоздь в бетон? — историк покачнулся на скамейке, рыгнул, с уважением посмотрел на утку, потому что утка — водоплавающая, а каждое плаванье — мастерство. — Серега твой — настоящий рабочий парень!

А ты, не обижайся, не мужик, если гвоздь в фанеру не забил!

Вот то-то и оно, то-то и оно! — мужчина захрапел, заснул сном неизвестного бурильщика нефти.

Лёха сплюнул под ноги, выкинул пустую бутылку под лавку и со злостью произнес:

— Во как!

После обеда, когда Лёха включил переднюю передачу на станке, подошла Настюха в синем отутюженном халате.

Настюха — своя, в доску, как парень, но мечтает о карьере эстрадной звезды, певицы Кремлевского масштаба.

— Лёха, я собираю профсоюзные взносы на вечеринку профсоюзных деятелей и членов заводского комитета, — Настюха перекрикивала шум станка и других станков, словно около водопада звала любимую собаку Мими. Голос у Настюхи звонкий, окрепший на тюремной баланде (Настюха недавно откинулась с кичи). — С тебя, Лёха, тридцать шесть рублей сорок восемь копеек.

Давай и распишись, где галочка! — Настюха протянула Лёхе ведомость — так расторопная невеста протягивает родителям богатого жениха икону для благословения.

Лёха с утра с Серегой, Колькой, Митяем и Пашкой принял в раздевалке — на рабочий день зачин, поэтому настроение с подъемом, задорное, живое, как у щенка.

Настюха и без алкоголя выглядит шикарно, а после выпитого — Королева эстрады и Красоты Солнечной Системы, хотя не во вкусе Лёхи.

— Ах, Настюха, где галочка, там и палочка!