Чтение онлайн

– Конечно, – сказала она. – С превеликим удовольствием, сир.

Взяв хлеб, она разломила его пополам, затем подошла к среднему пруду, где обитали самые крупные рыбы, и принялась бросать крошки между кувшинками. Генрих присоединился к ней, и они вместе наблюдали, как лини, красноперки и голавли подергивают поверхность воды рябью.

– Отпускаем хлеб наш по водам [15] , – произнес Генрих, но его голос был грустным, и Ида не улыбнулась.

Вдалеке рокотал гром, и небо медленно меняло цвет с дневного голубого на сумеречный темно-лиловый. Ида отложила шитье и посмотрела на полыхающий белыми молниями горизонт. Шел четвертый месяц ее беременности. Две недели назад тошнота прекратилась, и внезапно пробудился ненасытный голод; особенно хотелось земляники. Добывать ее с приближением осени стало трудно, но Генрих все равно посылал слуг в лес, равно как и за другими деликатесами, чтобы разжечь ее аппетит. Держа слово, он всячески заботился о ее благополучии. Перестал укладывать ее в постель, хотя по вечерам Ида по-прежнему приходила к нему с шитьем и разминала ему плечи, потому что, по его словам, никто не мог ее заменить. Телесных утех он искал в объятиях желтоволосой любовницы из числа придворных шлюх. Ида пару раз видела, как та спешит по коридору в королевские покои, шелестя платьем и пряча лицо под капюшоном, как прежде спешила она.

– Госпожа, необходимо вернуться под крышу, пока мы не промокли. – Бертрис тревожно посмотрела на надвигающуюся тучу и собрала шитье.

«Пока мы не промокли» означало «пока гроза еще далеко». Бертрис, столь честная и многоопытная, боялась грома и молний, в то время как Ида любила грозовое небо и даже подумывала запечатлеть его нитками на полотне.

– Да, пожалуй, – с сожалением ответила Ида.

Она сбросила туфли, пока сидела за шитьем, и сейчас надела их, натянув на пятку мягкую козью кожу. Когда женщины вышли из сада, внезапно налетевший ветер пригнул траву и первые капли дождя раздробили гладь прудов. Ида подобрала юбки и побежала к дому, смеясь и задыхаясь, но резко остановилась, увидев, что конюхи обихаживают лоснящегося гнедого коня. На грудном ремне лошади висели эмалевые подвески с красным крестом на золотом фоне. Тошнота, которую она считала побежденной, подкатила к горлу. В последний раз, когда Ида видела Роджера Биго, они вместе танцевали в хороводе и беседовали как добрые знакомые. Они стояли рядом на молитве в церкви, а когда двор собирался на охоту, Роджер подержал ее сокола, пока она садилась на лошадь, и одарил одной из своих редких чарующих улыбок. Теперь все будет по-другому. Она хотела войти в зал, но передумала и направилась в свои покои кружным путем.

– Он все равно узнает, – шепнула Бертрис за спиной, поскольку тоже увидела лошадь. – Вы не можете спрятаться. Если станете избегать его, люди задумаются.

– Задумаются о чем?

– Действительно ли вы носите ребенка Генриха.

– Не может быть! – ахнула Ида.

Бертрис промолчала, только посмотрела выразительно, и Ида поняла, что служанка права. Как бы унизительно это ни было, необходимо держаться бесстыдно. Иначе ее действия неверно истолкуют, потому что это свойственно людям.

Церемониймейстер ждал ее у двери спальни с вызовом от короля.

– Служанка вам не понадобится, миледи, – произнес он.

Тревога Иды возросла. Генрих воздерживался от совокупления с ней с тех пор, как подтвердилась беременность, но что, если он передумал? Она отдала шитье Бертрис, провела ладонями по платью с темными пятнами от дождевых капель и последовала за церемониймейстером в личные покои Генриха. Когда она вошла, гром грохотал вовсю, и Генрих смотрел на грозу через открытое окно. Рядом с ним стоял темноволосый юноша.

При появлении Иды Генрих обернулся, и его лицо осветила улыбка.

– А вот и вы! – Он подошел к ней, взял за руку и поцеловал в щеку. – У меня для вас замечательный сюрприз, любовь моя, – прямиком из Нормандии. – Он указал на гостя.

Ида недоуменно заморгала. Юноша был среднего телосложения, с волнистыми черными волосами и карими, собачьими глазами.

– Вы не узнаете меня, сестра? – усмехнулся он. – Немудрено, ведь я тоже едва вас узнал!

– Госселин? – Ида прижала ладонь ко рту и уставилась на брата.

Он был старше на три года, и они не виделись с тех пор, как юноша уехал учиться рыцарскому делу. Ей тогда было тринадцать.

– Что ж, по крайней мере, вы помните мое имя! – Смеясь, он подошел, чтобы обнять ее за плечи и крепко поцеловать в обе щеки. Ида ощутила кожей его улыбку и непривычное покалывание щетины.

– Разве его можно забыть! – Она не знала, смеяться или плакать. Брат был окрещен Роджером, но английская няня ласково звала его Гослингом, гусенком. Прозвище прижилось и превратилось в норманнское мужское имя Госселин. – Прошло столько времени! Когда мы в последний раз виделись, у вас не росли даже усы, не говоря о бороде!

Он опустил взгляд на ее живот:

– Вы тоже изменились, сестра.

Ида инстинктивно, оберегающе положила руку на живот.

– Мы с вашим братом обсудили ваше положение, – спокойно произнес Генрих. – Вам нечего опасаться, все уже стало известно. – Он обвел комнату рукой. – Можете немного отдохнуть и поговорить. У меня дела в другом месте. – Король отрывисто кивнул и вышел из комнаты.

Ида присела в реверансе, а когда Генрих вышел, поднялась, наполовину отвернувшись от брата, и вытерла глаза кулаком.

– Я безмерно рада вас видеть, – сказала она, – но сожалею, что вы нашли меня такой – беременной и незамужней.

Гроза бушевала над головой, через распахнутое окно хорошо было слышно, как дождь барабанит по кровельной дранке и устремляется в водосточный желоб. Слуга хотел было закрыть окно, но Ида его остановила.

– Мне нравится слушать дождь, – сказала она.

Ее брат посмотрел на слугу, затем на нее, и его глаза расширились.

– Возможно, – ответил он, – но вы обладаете властью и влиянием.

– Властью приказать слуге открыть или закрыть окно? – покосилась на него Ида.

Брат примирительно дотронулся до ее руки:

– Да, вы можете приказать слуге, и он подчинится. Для нашей семьи хорошо, что вы возлюбленная короля и носите его ребенка.

Ида сложила руки на груди, так что свисающие рукава платья закрыли ее живот, еще достаточно плоский.

– Вы полагаете, нашего отца обрадовало бы мое положение? – спросила она. – Или нашу мать? – Ее губы задрожали. – Невелика честь.