Радио Судьбы
Шрифт:
Он спускался по крутой дороге и тихо напевал про себя армейские песни – те, под которые так легко было печатать сто двадцать шагов в минуту на гулком плацу. Он их знал превеликое множество. Вздумай он петь все по порядку, хватило бы на приличный концерт.
Сначала – в училище. Строевая песня роты. Затем, когда он стал молодым лейтенантом и получил под командование взвод, выучил другую песню. Потом – ротным. Третья песня. И так далее. На погонах появлялись новые звездочки, должности менялись, менялись и песни.
«Конечно, голос у меня не ахти... Зато громкий». Но сейчас он пел тихо – просто так, чтобы отвлечься. Чтобы не думать и не вспоминать о том, что оставил за спиной.
Но это оказалось не так-то просто. Ужасные картины вставали перед глазами одна за другой. Магазин... Почта...
«Идиотство...» Для Ластычева это было самой точной характеристикой увиденного, потому что тупое бессмысленное убийство ради убийства по-другому и не назовешь.
«Нечего из себя девочку ломать. Мне приходилось заниматься вещами и похуже... Но таким ИДИОТСТВОМ – никогда!»
«Цель оправдывает средства» – девиз иезуитов. Почему-то мягкотелые абстрактные гуманисты ругают этот девиз напропалую, утверждая, что не существует цели, которая была бы способна оправдать такую страшную вещь, как убийство.
Ластычев знал, что есть такая цель. И не одна. Но с тем, что случилось в Бронцах, это не имело ничего общего.
И... он ничего не мог с этим поделать. Все, что он мог – это попытаться спасти свою шкуру от случайной пули. Не торопиться попасть в траурные списки.
Когда он уловил какое-то шевеление в кустах, тело среагировало мгновенно – раньше, чем сознание. Ластычев бросился на ближний склон и прижался к нему животом. Затем тихо перекатился на спину и прислушался.
Там кто-то шел, продираясь через кусты. Шел довольно громко, не таясь.
Ластычев выглянул из своего укрытия и увидел крупную фигуру, движущуюся к реке.
Ветки невысокого, но густого кустарника скрывали фигуру, не давали хорошенько ее разглядеть, но любая предосторожность не казалась сейчас излишней, и Ластычев не торопился высовываться.
«Кто это может быть?» Он медленно пополз по склону, который очень напоминал бруствер окопа.
Там, в кустах, что-то мелькнуло. Что-то, похожее на хищный клюв автомата Калашникова.
Ластычев вжался в сухую землю. «Кажется, я опоздал. Все уже началось. Надо сдаваться – без суеты и без шума, а то останется Барон сиротой. Интересно, где бы взять белую тряпку?»
Он подтянулся на локтях и посмотрел еще раз. Кусты раздвинулись, и на открытое место вышел крупный мальчик. Глаза Ластычева к старости приобрели дальнозоркость, к тому же – это лицо трудно было с кем-нибудь спутать.
«Постойте-ка... Да это же один из юркинских». Ну конечно, Ластычев даже знал дом, где жила семья парня. «Что он здесь делает? Один?»
На этот вопрос еще можно было придумать правдоподобный ответ, но на другой – «Что он здесь делает с автоматом?» – у комбата ответа не нашлось.
Мальчик остановился и осторожно потрогал нос. Из ноздрей тянулись к подбородку две засохшие дорожки крови. «Э, а парню-то крепко досталось».
Сейчас мальчик стоял, и Ластычев, как ни старался, не слышал больше никаких шорохов и не видел никакого движения в кустах. Он подумал, что момент весьма подходящий, другого такого может и не быть.
Он поднялся на склон (бруствер) и помахал рукой:
– Э-эй! Привет!
Мальчик обернулся, и Ластычев приготовился в случае чего нырнуть обратно, спрятаться за склоном... Но мальчик не делал никаких резких движений.
– Парень... – Ластычев говорил размеренно, стараясь, чтобы его голос звучал как можно беззаботнее, он подумал, что ведет себя так, будто это он собирается брать мальчика в плен. – Ты... узнаешь меня? Ты ведь из Юркина, правда?
Мальчик едва заметно кивнул, и Ластычев почувствовал облегчение. «Кажется, он может немного соображать. Конечно, на вид ему до рубля не хватает копеек восьмидесяти, но что теперь поделаешь? Может, это и к лучшему? В нашей-то ситуации?»
– Я живу рядом с вами. Опускаю шлагбаум. Шлаг, – он поднял согнутую в локте руку, словно прилежный ученик, знающий ответ на трудный вопрос, заданный учителем, – баум, – опустил ее. – Шлагбаум! Понял? Андерстенд ми? Ферштейн?
«Вырвалось... Лучше не говорить непонятных слов, а то, глядишь, лампочка в его голове совсем перегорит. Она и так еле-еле светит».
– Я хочу сказать, что я – ваш сосед. Ну, сосед... Ты знаешь, что такое сосед?
Мальчик снова кивнул. Он не говорил ни слова.
«Э, да парень-то, видимо, совсем плох. Ну конечно, а ты что, надеялся, что он разразится приветственной речью на четырех языках? – Ластычев с сомнением посмотрел на круглое лунообразное лицо. – Хоть на одном сказал бы что-нибудь».
Мальчик вдруг заговорил. Слова его звучали странно – словно он только вчера научился говорить. Это было похоже на голос робота из фантастического фильма.
– У вас... болит... голова? – Не особенно надеясь, что Ластычев его поймет, мальчик показал сначала на голову, потом ткнул коротким толстым пальцем в сторону комбата.
Ластычев виновато улыбнулся:
– О-о-о... Тут ты, парень, попал в точку. Не знаю, кто тебя надоумил... Но у меня действительно болит голова...
Автомат начал медленно подниматься. Ластычев сообразил, что он сказал что-то не то, и поспешил исправиться:
– Я хотел сказать «болела». С утра немного болела... Ну, ты, наверное, знаешь, как это бывает, когда накануне... Но теперь уже все прошло. Правда!
Ствол был нацелен прямо на него.
– ОНО...заставляет... – Мальчик задумался, подбирая нужное слово.