Распутник
Шрифт:
— Ты не получишь Фальконвелл, Борн. И дочь мою тоже!
— Ну, буду честен, Нидэм. Твою дочь я уже получил...
Рев Нидэма не дал ему договорить.
— Мерзавец!
Пенелопа ахнула. А Борн сделал долгий глубокий вдох, набираясь терпения.
— Пенелопа, мы оказались заперты внутри этого дома, а твой ненормальный отец разряжает одно ружье за другим в мою голову. Мне кажется, ты могла бы простить меня за то, что я делаю все возможное, лишь бы мы с тобой выжили.
— А наша репутация? Она тоже выживет?
— Моя репутация уже давно полетела ко всем чертям! — отрезал он, снова прижимая ее к стене.
— Зато моя нет! — вскричала Пенелопа. — Ты что, помутился рассудком? — Она помолчала. — И выражаешься ты просто чудовищно.
— Придется привыкать к моим выражениям, милая. Что до всего прочего, то когда мы поженимся, твоя репутация тоже будет погублена. Твоему отцу это прекрасно известно.
— Зачем ты это делаешь?
Существовала только одна причина — то единственное, что всегда руководило его поступками. То единственное, что превратило его в холодного, расчетливого человека.
— Неужели Фальконвелл так много для тебя значит?
На улице все смолкло, и что-то мрачное и неприятное возникло у него в животе — слишком знакомое чувство. В течение девяти лет он делал все возможное, чтобы вернуть свою землю. Восстановить историю. Обеспечить свое будущее. И не собирался останавливаться сейчас.
— Разумеется, — сказала Пенелопа с коротким презрительным смешком. — А я всего лишь средство для достижения цели.
— Иди сюда, — сказал он и в глубине души удивился, что она послушалась.
Пенелопа пересекла комнату, и Борна поглотили исходящие от нее звуки — шуршание юбки, легкие шаги, короткое, прерывистое дыхание, выдававшее ее нервозность и волнение.
Она в нерешительности остановилась у него за спиной. Борн мысленно прокручивал следующие несколько ходов своей шахматной партии и вдруг мимолетно подумал, не отпустить ли ее.
Нет.
Что сделано, то сделано.
— Выходи за меня замуж, Пенелопа.
— Ты не даешь мне возможности выбора.
Ему захотелось улыбнуться, так раздраженно это прозвучало, но он сдержался. Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, и он, человек, сумевший сколотить состояние, читая правду на лицах окружающих, не мог сказать, о чем она думает. На какой-то миг ему вдруг показалось, что она откажет, и он уже приготовился к ее сопротивлению, перечисляя в уме всех церковников, кто задолжал ему и «Ангелу» сумму достаточно кругленькую, чтобы обвенчать их против воли невесты; приготовился исполнить все необходимое, чтобы получить ее руку.
Это будет всего лишь еще один грех в дополнение к бесконечному списку.
— А ты сдержишь слово, данное вчера ночью? Этот брак не должен затронуть моих сестер.
Даже сейчас, даже находясь перед угрозой прожить с ним всю жизнь, она думает о своих сестрах.
Она слишком, чересчур хороша для него.
Он отмахнулся от этой мысли.
— Я сдержу слово.
— Мне нужно подтверждение.
Умница. Конечно, никаких подтверждений нет. И она абсолютно права, сомневаясь в нем.
Он сунул руку в карман и вытащил оттуда гинею, почти стершуюся за эти девять лет, что он с ней не расстается. И протянул ей.
— Мой залог.
Пенелопа взяла монету.
— И что я должна с ней делать?
— Вернешь, когда твои сестры выйдут замуж.
— Одна гинея?
— Ее хватит на всех мужчин по всей Британии, милая.
Пенелопа вскинула брови.
— А еще говорят, что мужчины — более умный пол. — Она глубоко вздохнула и сунула монету в карман. Борну тут же стало недоставать ее веса. — Я выйду за тебя.
Он кивнул.
— А жених?
Пенелопа помедлила, обдумывая. Взгляд ее метнулся куда-то поверх его плеча.
— Найдет другую невесту, — произнесла она нежно и ласково. Слишком ласково. Борна мгновенно охватил какой-то извращенный, гнев на мужчину, не сумевшего ее защитить. Оставившего ее в этом мире одну. Упростившего ему, Борну, возможность вмешаться и самому заявить на нее нрава.
За ее спиной в дверях что-то мелькнуло. Ее отец. Очевидно, Нидэму надоело ждать, когда они выйдут из дома, и он пришел сам.
Борн решил, что это знак забить последний гвоздь в крышку семейного гроба. И все же он понимал, что использует ее. Что не заслуживает ее.
Это не имеет значения.
Он вздернул подбородок и запечатлел единственный нежный поцелуй на ее губах, стараясь не замечать, как она к нему потянулась, как негромко выдохнула...
В дверях щелкнул затвор ружья, подчеркивая слова маркиза Нидэма и Долби:
— Черт побери, Пенелопа, посмотри, что ты натворила!
«Дорогой М.!
Отец считает, что мы должны прекратить переписку. Он уверен, что у «мальчишек вроде него» (имея в виду тебя) нет времени на «дурацкие письма» от «глупых девчонок» (имея в виду меня). Он говорит, что ты отвечаешь мне только потому, что хорошо воспитан и чувствуешь себя обязанным это делать. Я понимаю, что тебе уже почти шестнадцать и, наверное, у тебя есть более интересные занятия, чем писать мне, но помни: у меня таких интересных занятий нет. Мне придется обходиться твоей жалостью.
Глупая П.
P . S . Он не прав, верно?
Нидэм-Мэнор, январь 1816 года».
«Дорогая П.!
Чего твой отец не знает, так это того, что единственная вещь, нарушающая монотонность латыни, Шекспира и нудятины про ответственность, которую юноши вроде меня однажды будут нести в палате лордов, — это дурацкие письма от глупых девочек. И уж из всех людей на свете ты точно знаешь, что воспитан я очень плохо и редко чувствую себя обязанным что-то делать.