Чтение онлайн

Наутро пришел врач, осмотрел и заявил, что недели на две о школе можно забыть. Только лечиться.

– Парта, моя парта, – шептала Туся. – Теперь у всех будут чистые, а она одна грязная.

– Бедная девочка, – утирала слезы передником бабушка. – Нельзя такую нагрузку ребенку в первом же классе.

«Странная девочка», – думала Светлана Михайловна, стоя перед партой в последнем ряду и медленно соображая. Сначала она подумала, что парты переставлены, и это вовсе не Тусина, а второгодника Федькина. Но нет, Федькин был рядом и елозил тряпкой по своей парте, тоже грязной, но не до такой степени.

– Светлана Михайловна, а доску мыть? – к ней подскочила ученица.

– Мыть.

– А Иванов на нее плюнул.

– Тоже мыть, – машинально отозвалась учительница и снова погрузилась в размышления. Исчирканный стол никак не вязался у нее с образом опрятной скромной девочки. «Возможно, ребенок болен. Есть же болезнь, когда руки некуда деть, ими нужно все время что-то делать. Вот ведь и сейчас заболела». Светлана Михайловна корила себя за то, что не проследила за судьбой парты раньше, и теперь на свершившийся факт нужно было правильно отреагировать с педагогической точки зрения.

– Маша, Лена, Валя! – позвала она…

Туся стояла перед своей партой, сияющей гладкой, отдраенной до блеска поверхностью, и не узнавала ее. Но и у одноклассников парты были точно такие. Туся испугалась – теперь откроется ее тайна истинного предназначения грязи.

– Наташа, – строго начала подошедшая к ней учительница. – У тебя была самая грязная парта в классе. Три девочки два часа ее оттирали. Подойди и скажи им спасибо.

Светлана Михайловна, волнуясь, еще что-то говорила на темы гигиены и чистоты, но Туся уже не слушала. Тайна не открылась. Ее лишь немного озадачили подсчеты в человеко-часах. Туся была твердо уверена, что сама справилась бы быстрее и лучше. Однако доказать это она уже никому не сможет.

Федькин как всегда опоздал. Но перед тем как плюхнуться с разбега на свое место, протянул руку к Тусиной парте и положил белый ластик, большой с детскую ладошку. И улыбнулся.

Она хорошо сохранилась для своего преклонного возраста и была похожа на фотографию самой себя в семейном альбоме. Ссохшиеся, но еще сильные загорелые руки проворно накрывали на стол. Сервировка была самая простая – две белые, без рисунка чашки на широких блюдцах, пузатый заварочный чайник с синей окантовкой на крышке и два пирога на большом блюде.

– Угощайтесь, – она придвинула блюдо ко мне и села напротив.

– Вы сами печете?

– Конечно. Специально к вашему приезду… Вот с грибами, а этот с ягодами.

Пироги были совершенно одинаковыми, такие, что, не разрезав, не определишь, какой с чем. Но она как-то определяла, по каким-то только ей понятным признакам. Лаконичность, даже аскетизм быта проявлялись во всем. И по этой веранде с одним столом под белой скатертью, парой стульев и старым буфетом ничего нельзя было сказать конкретного о хозяйке. Пожалуй, только синяя полоска на крышке чайника казалась необязательным допущением. Невинным излишеством.

Пока я оглядывал обстановку, хозяйка взяла чайник в свои руки.

– Вам покрепче?

– Спасибо… достаточно.

– Можно подбавить из того чайника. Только что вскипел.

– Я сам… А вам подлить?

– Извините, я забыла спросить, может, вам сахар нужен?

– Нет, что вы. Сахар тут не к чему.

– Я тоже так думаю. Сладкий чай это как сладкий суп.

– Точно.

Мы рассмеялись. Я отрезал от первого пирога – он оказался с грибами, как она и говорила. Из второго начинка сразу протекла красно-черным соком. Хозяйка предупредила мой вопрос.

– Здесь всего понемножку: черника, брусника, клюква, малины остатки, смородина из сада.

Эта смесь лесных и садовых даров в свежей оболочке теста, пришлась мне по вкусу. Я даже не заметил, как умял по половине каждого пирога. Она смеялась, повторяя, чтобы я не стеснялся и ел, сколько захочу. Сама она лишь прихлебывала из чашки.

По какому-то закону здешней природы все складывалось так, как мне хотелось. И как обычно случается, тут же возникло ощущение, что я уже бывал здесь, более того, жил какое-то время.

– Давно у вас этот дом? – сам собой родился первый вопрос.

– Как, вы уже начинаете? – она встрепенулась. – Давайте, я хоть посуду уберу.

– Не нужно. Пусть все так остается, как есть. Не тревожьтесь, представьте, что я ваш давнишний знакомый, который долго у вас не был и все забыл.

– Хорошо, я попробую, – она разгладила скатерть ладонью, словно первоклассница. – Дом, вы говорите?.. Еще до войны мои родители построили, я потом уж утеплила, когда перебралась из города жить.

– А дети?.. У вас есть дети?.. То есть я хотел спросить, после войны вы еще были замужем?

– Не была. И детей нет.

Она сказала это просто, без всякой жалобы и сантиментов. Поэтому я решился спросить прямо.

– Ждали?

– Ждала-а, – она протянула последний слог, будто хотела вместить в него это ожидание. – Ведь я ничего не знала тогда. И до сих пор не знаю.

Это правда. Не было ни похоронки, ни уведомления о том, что пропал без вести. Она долго ходила по инстанциям, просила, плакала. Один раз с ней даже случился сердечный приступ. И потом больница, санаторий. Ее уже никуда не пускали. Пропал человек и точка.

– Говорят, неведение страшнее всего. Как же вы все пережили?

– Да, – согласилась она. – Неведение о двух головах, как химера. Одна голова тебе шепчет – умер, забудь, а другая – живой, живой. Вот и разрываешься между ними двумя.

– Вам тяжело об этом говорить? Но ведь уже столько лет прошло…

– Сейчас по-другому воспринимается. Вы спрашивайте. Я понимаю, у вас работа такая. Я тоже в юности мечтала стать журналистом. Ездить по разным городам, общаться с людьми, слушать их откровения… На журфак поступала… не прошла. Вы спрашивайте. Только я мало что могу рассказать, мы вместе-то были всего два месяца… два медовых месяца.