Чтение онлайн

Разное в разном проявляется по-разному и из-за того, отчасти, можно судить об общности некоторых черт, консистенций, по одинаковым результатам конечных проявлений. Боль, подобно веянию ветров, многочисленными энергетическими полями пронизывает все и вся на этом свете, она проходит и сквозь души и тела всех людей и других живых существ, но цепляется и находит пристанище не в каждом человеке и не в каждом существе. По-разному счастливы и горестны, богаты и бедны и те, для которых эти ветры проходят бесследно, и те, в ком они оставляют следы и отпечатки.

Да, и Тома и Том, в этом плане, были детьми одних общих родителей, детьми тех ураганных ветров, что пройдя сквозь их души, не на шутку обожгли их сердца. Быть может, эта боль и роднила их в чем-то, несмотря на внешнее и некое внутренее абсолютное несходство. Быть может, именно она сделала их обоих большими художниками – ее от кисти, а его от пера, навсегда соединив и сковав их души неразрубаемой цепью, невидимой и невесомой, но чрезвычайно прочной. Словам она не дается, они лишь чувствовали ее, когда шарахались друг от друга в разные стороны, едва улавливая ответ: стойте оба и не разбегайтесь, не забывайте, вы разные, но мои дети, а в остальном ведите себя, как хотите. Плюс ко всему Том был неженат, Тома была незамужем, оба чаяли и желали встретиться с идеалом, с парусником надежды, а взамен…

Том пошел по пути тоски и печали, тихих, молчаливых и невидимых внешне грез. Но вскоре он обнаружил, что боль приносила ему, помимо всего прочего, величавость и силу духа. Он часто брался за перо, словно за саблю, взлетал в седло ретивейшего коня и, с яростью размахивая “шашкой”, устремлялся рысью по фронту белой бумаги, чернилами, либо пастой, словно кровью, изливая всю боль, вновь и вновь, полней и полней. И этот акт был его коньком, здесь он был асом и равных ему, в этом, как казалось, не было на земле никого. Всякий удар судьбы, всякую неудачу, он воспринимал как удар молнией, следующая за ним боль взметала в душе, после сражения, яростью, а усеянные строками боли листы бумаги приносили наслаждение обретенной свободой и высвобождением.

Душа, вконец излившись в упоение происшедшим, упивалась сладостью ощущений. Он побеждал лишь сознаньем того, что испытал поражение. И так всегда, вновь и вновь. Но с каждым разом, с каждым сражением и боем силы его иссякали, и никто, кроме Господа Бога, не знал, насколько ему их еще хватит.

Что же до Томы, то она избрала путь совершенно иной, путь внешней веселости, легкомысленности, безразличия, безрассудности и еще многого отрицательного, что по ее мнению помогало ей выжить. Она не могла лгать лишь самой себе и когда оставалась наедине с самой собой, слезинки, падающие из глаз, звенели, отзываясь на немые ее вопросы: “Опомнись, Тома, к чему это тебе? Выставлять себя напоказ с самой худшей стороны, нарочито, так ведь не поступает ни один нормальный и здравомыслящий человек. И потом ты не пацанка и не мальчишка, ты девушка, которой пристало больше мягкости, женственности и нежности”, на что она, назло себе, нетерпеливо отмахивалась: “Нет, я все-таки не пересилю себя и не останусь ровной и однообразной”.

– Будь проклят этот мир с его жестокостью и бесчеловечностью, сотворивший тебя такою прекрасной и сделавший невыносимой,- возмущался Том,- это все от бестактности и бескультурья. Виноваты материальная и духовная нищета и всякое прочее. И больше всего его бесило общество низкотравных самцов, постоянно окружавших и преследовавших ее, норовивших воспользоваться при случае предоставленной им возможностью.

– Будь они прокляты,- во всю глотку орал в душе Том,- будь они прокляты! Приучили ее смотреть на мужиков, как на подонков и диких животных!

– Нет, Том, ты не прав,- думала между тем Тамара,- и я постараюсь тебе это доказать. Ты лишь прикрываешься красивыми словечками и благодеянием, но при случае расколешься, очень просто и быстро, как грецкий орех, стоит приложить лишь мини-максимум усилий.

– Ну, скажи, хочешь сегодня у нас остаться?-прозвучал громкий вопрос.

У Тома все поднялось в душе, он ринулся было бежать, но невидимая нить крепко держала и не отпускала его.

– Скажи-ка мне лучше, где ты шлялась сегодня весь день?

Отрезвев, словно от холодного душа, Тома на минутку умолкла:

– Знаешь, мне вчера удалось продать свою картину, вон ту, помнишь, которая тебе понравилась…

Последовала пауза.

– За сколько?-спросил Том, содрогаясь в душе.-Но зачем? Неужто ты так поддержала существование?

– Почти за бесценок!- Тома умолкла, встала со стула, подошла к навесным книжным полкам и, пройдясь длинными, прямыми пальцами по рядам корешков, движением нежных губ пересчитала их, впиваясь в заглавия и быстро перекидывая взгляд с одной на другую.

– Том,- произнесла она вдруг, оборачиваясь к нему и приподымая движениями обеих рук конец платья,- тебе нравятся мои ноги?

Том мельком, скользнул взглядом по ее ногам, но быстро отвел его, с обидой потупился и произнес про себя: “Мне нравится в тебе все, кроме твоего поведения. И как тебе объяснить и дать понять то, что для тебя ясно так же, как Божий день, что важнее всего мне – твоя душа, которую я вынимаю из тебя, что ты порой с такой болью и ощущаешь. Если я пытаюсь украсть, вытянуть из тебя, лишить самого главного- до убийственности сладкой, любимой мной твоей души, то что же для меня после этого и по сравнению с ней твои ноги, и все другие девичьи твои прелести? Ровным счетом ничего. Ну как же ты, дуреха, этого не поймешь?

Том гневался, горько сетовал, обижался, но молчал. Его оскорбляли в лучших чувствах, но он терпел, ибо душа его занималась любовью с душой ее, неведомо для нее и без ее позволения, словно она и не принадлежала ей.

– А знаешь, моим близким не нравятся мои ноги, но вот один художник, с которым я была знакома всего лишь один день, после выставки в моей мастерской, очень хвалил их и даже целовал,- прощебетала она с восторгом, особенно последние слова.

Тома очень огорчило это ее признание, оно как бы сломало его.

Он раздражался, испытывал безнадежную боль и потерял всякий контроль над собой. Но решил удовлетворить ее любопытство и обрадовать якобы правильной оценкой самой себя.

– Да, я самец, скотина, животное, и мне страшно хочется с тобой переспать,- ревел Том,- теперь ты довольна?

На свете не было силы, которая бы побудила Тома хотя бы на миллиметр поднять на нее руку. Она для него была священна, он чувствовал, что никогда не смог бы этого сделать, никогда, ни при каких обстоятельствах, потому что безумно любил ее душу и всегда по ее душе тосковал.