Рассказы
Шрифт:
– - То есть... я тебе говорю... во всякое время... и больше ничего...
– - лепетал коснеющим языком, шибко пошатываясь, Клим, спускаясь с кумом по лестнице.
– - Если бы ты был мне... не кум, не друг, не приятель, тогда... дело девятое... а то ведь ты мне -- во кто!.. Эх!.. давай поцелуемся.
И кумовья, снявши шапки, стали лобызаться.
– - Что это вы, по рукам, что ли, об чем ударили, что целуетесь-то?
– - подходя к ним, спросила баба.
– - А, кумова жена!
– - воскликнул Селиван.
– - И ты на базар прибрела?
– - Не вам одним гулять-то, надо и нам черед справить, -- сказала баба.
– - Следует, право, следует!
– - пробормотал Клим, скашивая один глаз на жену, и вдруг запел хриплым голосом и довольно несвязно:
Погуляем и попьем,
Во солдатушки пойдем, --
Во солдатушки пойдем,
Мы и там не пропадем.
– - Не возьмут в солдаты-то, куды ты там годишься: из-под пушек гонять лягушек?
– - проговорила баба.
– - А ты вот что скажи: что же это ты, не кончимши дело, гулять-то пошел?
– - Какое дело?.. Что не кончимши?.. У нас все дела покончены.
– - Все покончено, а ничего не куплено: ни рукавиц, ни валенок, ни еще чего. Эх ты, хозяин!
– - Ну, купим, об чем толковать-то?.. Все купим: и рукавицы, и валены, и печены, и жарены...
– - Ну, так пойдем, чего же прохлаждаться-то?.. Уж пора... А то давай деньги, я одна все куплю, а ты ступай на телегу, где уж тебе таскаться со мной.
– - Деньги? Изволь... получай деньги, -- проговорил Клим и, порывшись в кармане, вытащил оттуда рублевку и несколько медяков, которые и подал жене.
– - А еще-то?
– - спросила баба.
– - Еще?.. Спроси еще у богатого мужика, а у меня нет больше: старосте отдал.
– - Да как же так, родимый!
– - чуть не взвыла баба.
– - Что на них покупать? Мне почесть целковый дома отдать нужно: ономнясь, когда были попы, на молебен полтинник занимала, да за лето-то копеек на тридцать мыла набрала. Куда их потянуть-то?
– - Куда хошь, туда и тяни, а нам некогда, -- сказал Клим.
– - Едем кум!
– - Едем девятый день, десяту версту...
И кумовья, снова обнявшись, зашагали по базару; баба осталась на месте и, зажав в руку полученные от мужа деньги, уперла глаза в землю и остановилась как окаменелая...
– - Мама! а, мама!
– - дергая ее за рукав, проговорил Николка, -- а букварь-то с доской вы купите мне?
– - Убирайся ты к шуту с букварем-то своим!
– - вдруг окрысилась на мальчика баба.
– - Какой грамотник выискался! На что тебе грамоту-то знать? Сбирные куски, что ли, записывать? Небось и так не растеряешь...
Мальчик вдруг как-то съежился и вздохнул; две крупные слезы показались в его голубых глазах и как горошины скатились по румяным от мороза щекам наземь. С этими слезами из его головы вылетели и те надежды, которыми он жил эти дни.
А народ, не переставая, двигался по базару толпою, входил в трактир и выходил из него. Шумные разговоры, веселые крики, брань, песни вылетали из уст людей и, сливаясь с божбой торговцев, пиликаньем гармоник гуляющих рекрутов и пением слепых и убогих, тянущих с самого утра по десяти раз подряд одни и те же стихиры, -- уносились далеко ввысь и, разливаясь в свежем осеннем воздухе, бесследно исчезали там.
1898
БАБЫ
I
В понедельник на Фоминой рано утром Влас Мигушкин вышел из своей избы. Это был мужик лет тридцати, среднего роста, прямой и крепкий, с светло-русой бородой и чистым взглядом голубых глаз. Помолившись на четыре стороны, он не спеша надел на голову картуз и пошел от своего двора вниз по селу, к речке, отделяющей их владения от наделов других деревень. В одной руке его было железное ведро, и он, слегка погромыхивая им и помахивая другой рукой, спускался под гору.
Было настолько рано, что на улице стояла полная тишина, только на одном дворе слышалось мычанье коров, просивших корма, да в крайнем окне последней избы виднелись огоньки затопляющейся печи. Но Влас ни на что не обращал внимания, он был очень озабочен, и эта забота охватывала все его существо. С пасхой кончилась гулевая пора, нужно было покидать избу и выходить на волю -- ко двору, на усадьбу, в поле. Дело это было очень обыкновенное. Но прошлой осенью у них умерла мать, которая, бывало, оставалась дома, копалась у печки и "пестала" их ребятишек, и ее заменять приходилось его Иринье. На место же Ириньи поступал новый человек: они наняли работницу. Это случилось первый раз во всей их жизни, и эта-то новость озабочивала Власа.
Заботу Власа разделяла и Иринья. Оба они немало поволновались, прежде чем нанимать кого-нибудь. Они соображали, кого лучше взять: старуху, девочку или заправскую "батрачку". Заправская пугала тем, что при плохом урожае она могла прийти внаклад. У Мигушкиных все доходы были только от полей. Правда, они работали старательно; Влас вина почти не пил, притом в Хохлове было много земли. Их бывший помещик, умирая, отказал им на общество, кроме надела, триста десятин, но все-таки... Просудивши весь пост, Мигушкины решили нанять заправскую, с которой все бы можно было спросить, и они наняли одну бабу-солдатку из деревни другого прихода.
Большаком в доме считался Влас, но нанимать работницу ходила Иринья. Влас как-то не умел обходиться с бабами. Он рос один сын, не видал вокруг себя ни невесток, ни сестер. Еще будучи холостым, он водился только с соседскими ребятами и к девкам испытывал врожденную робость. Когда его собирались женить, то Влас испытывал такие муки, точно шел на пытку. Для него страшно трудно было вести разговоры с невестой в рукобитье, с гостинцами и в самую свадьбу, и когда он собирался ехать туда, то чуть не плакал. Когда же кончилась свадьба, он понемногу привык к своей жене, привязался довольно крепко и, помимо ее, ни на какую бабу глядеть не хотел. С другими бабами он не умел, как следует, говорить и плохо понимал. Мысль, что должна прожить у них в доме целое лето другая баба, даже пугала его, и он не знал, как ему примириться с ней.